Сразу же после победы при Майпу О’Хиггинс предпринял меры, укрепившие его власть. Ещё не смолкли победные фанфары, авторитет О’Хиггинса был на недостижимой высоте, но празднества и радость чилийцев омрачила трагическая весть из Мендосы о расстреле Хуана Хосе и Луиса Карреры. Эта шокирующая весть вызвала протест среди простого народа и сторонников Карреры. Среди элиты Сантьяго было немного симпатизировавших этой семье, однако простой народ любил своего каудильо. Сторонников Карреры объединял Мануэль Родригес, также очень популярный в народе лидер.

17 апреля 1818 г. в Сантьяго собралось кабильдо абьерто, на котором возвысили голоса те, кто стал тяготиться единоличным правлением О’Хиггинса. Говорили о необходимости управления страной при участии народа. Выдвигались предложения сформировать комиссию для написания конституции. На кабильдо звучали требования упразднить единоличное правление и создать временное, до созыва конгресса в августе 1818 г., правительство в составе О’Хиггинса, Г. Марина и Х.М. Инфанте. Кабильдо требовало ввести в действие закон 1813 г. о свободе прессы, объявить всеобщую амнистию[720]. На площади перед кабильдо собралось много народа, который поддерживал эти требования. Мануэль Родригес побуждал народ к решительным действиям.

О’Хиггинс еще был болен после ранения при Канча-Райяде. Он получил известия из кабильдо о требованиях демократии и конституции, которые он квалифицировал как начало анархии и беспорядка. Составленная видными политиками кабильдо петиция о «всеобщем прощении» была объявлена О’Хиггинсом частью плана заговорщиков по свержению его власти[721]. По его приказу военные разогнали народ и арестовали Родригеса и других сторонников Карреры[722].

Хотя Родригес находился в тюрьме, его имя объединяло сторонников возвращения Карреры. Первоначально правительство думало выслать его в США, но затем решило покончить с ним навсегда. 24 мая 1818 г. под предлогом перевода в Кильоту Родригеса вывезли из Сантьяго. По дороге в местечке Тильтиль герой Войны за независимость был хладнокровно застрелен[723]. Народу же объявили, что арестованный был убит при попытке к бегству. Смерть братьев Каррера и Мануэля Родригеса[724] тяжелым бременем легла на О’Хиггинса[725], на которого народное мнение и историческая память чилийцев возложили вину за их гибель[726].

Некоторые чилийские историки утверждают, что лично О’Хиггинс непосредственно не принимал решение об убийстве Родригеса. Они возлагают ответственность на ложу «Лаутаро». Сам же О’Хиггинс признавал, это убийство трагической ошибкой ложи. Он, связанный клятвой верности ложе, своим молчанием и бездействием в отношении убийц покрыл это преступление, тем самым разделив за него всю ответственность[727].

Смерть Родригеса оказала самое удручающее воздействие на чилийское общество. Мало кто поверил в официальную версию.

Для чилийцев того времени и последующих поколений Мануэль Родригес был символом патриота и борца за справедливость. Как писал историк-романтик Б. Викунья Маккенна: «Мануэль Родригес был воплощением чилийского народа, он был партизаном, вождем крестьянских повстанцев, трибуном для масс людей, он был оборванцем среди оборванцев, крестьянином среди крестьян, он был символом креольского и демократического Чили… Мануэль Родригес был символом Чили и революции»[728].

После того, как все участники тех событий были оправданы и либо отосланы в другие районы страны, либо выехали в Мендосу, стало ясно, что власть и лично О’Хиггинс несут ответственность за это убийство[729]. Смерть братьев Каррера и Родригеса подтолкнула партию сторонников Карреры к открытому сопротивлению диктатуре.

Уничтожив внутреннюю оппозицию, О’Хиггинс обратился к повседневным делам. На пост главы кабинета был назначен вернувшийся из Европы радикально настроенный Антонио Хосе Ирисарри. 5 мая 1818 г. Верховный правитель обратился к народу с манифестом, обещая конституцию и реформы, что должно было стать началом созидательного периода чилийской революции. В манифесте провозглашалось: «Все народы мира имеют неотъемлемое право на свободу, но немногие могут им воспользоваться, ибо это требует больших жертв»[730]. О’Хиггинс заявлял, что согласился принять власть при условии, что это будет сильное и твердое правительство, которое не потерпит внутренних неурядиц и конфликтов. Он обещал выступить с отчетом о своих действиях в условиях чрезвычайной власти в конгрессе, который предстояло созвать[731].

О’Хиггинс действовал в духе просвещенного абсолютизма XVIII века. Его программа предусматривала амбициозные реформы, которые должны были преобразовать Чили в духе республиканских принципов. Однако сам О’Хиггинс болезненно вспоминал опыт 1810–1814 гг. и не желал его повторения. Главной опасностью он считал не столько испанскую контрреволюцию, сколько внутренний беспорядок и хаос демократии. Исходя из этого, О’Хиггинс откладывал на неопределенное время реализацию демократии, предпочитая авторитарный режим власти. К тому же многие современники отмечали у О’Хиггинса невероятную жажду личной власти.

О’Хиггинс с самого начала обладал абсолютной властью. Он оправдывал ее ссылками на древний Рим, давший пример борьбы с внешними и внутренними угрозами. Именно диктатура объединяла граждан для общей цели. Это был его идеал правления. Об этом О’Хиггинс говорил в манифесте к нации после отплытия эскадры в Перу, когда перед страной, казалось, встали задачи созидательной работы[732].

18 мая была создана конституционная комиссия во главе со старейшим деятелем борьбы за независимость Мануэлем Саласом. Правительственная газета в связи с этим подчеркивала, что отличие свободного общества от тирании, от которой только что освободилась Чили, состоит в конституционном характере правления[733].

Создавая конституционную комиссию, О’Хиггинс строго предупреждал, что не собирается полностью доверяться конгрессу и демократическим процедурам, а сохраняет за собой право разрешать или нет те или иные вольности и свободы. В той же газете говорилось: «Верховный правитель напоминает, что ещё не стерлось из памяти чилийцев то зло, которое принес конгресс 1811 г., положивший начало гражданской усобице… Такие же несчастья принесли конгрессы в Мехико, Кундинамарке, Картахене, Каракасе». О’Хиггинс выразил надежду, что созванный конгресс будет способствовать согласию и собиранию общей воли нации. «Надо попытаться повторить мудрую модель США», — заключала газета[734].

Результатом работы комиссии М. Саласа стал проект конституции, представленный 8 августа 1818 г. О’Хиггинс не пожелал проводить обсуждения новой конституции, а по традиции приказал опубликовать ее текст и в каждом городе и поселке открыть книги подписи, одну за, другую против. В результате такого плебисцита не было ни одной подписи против[735].

Конституция объявлялась временной, и была введена в действие 23 октября 1818 г. после церемонии клятвы судей и корпораций. На церемонии выступил Хуан Эганья, который выразил точку зрения тех, кто хотел ограничить власть О’Хиггинса и надеялся, что конституция станет инструментом нахождения разумного равновесия и учета интересов элиты. Созыв конгресса должен был стать следующим этапом в формировании нового политического порядка. Пока же элита была удовлетворена созданием Сената. X. Эганья сказал: «Путь к свободе будет легок, если мы пройдем его без революций… Отсутствие законов ведет к разобщению и диктатуре, которые разрушают страну изнутри. Закон, конституция успокаивают страсти, удовлетворяют чаяния общества, восстанавливают в государстве право и порядок»[736].

Новая конституция наделяла практически неограниченными полномочиями Верховного правителя (director supremo). При этом ни слова не говорилось о сроках этих полномочий. Как противовес его власти создавалась Палата депутатов, но тут же оговаривалось, что временно она будет заменена Законодательным сенатом из 5 человек, которые не избирались, а назначались самим Правителем[737]. Без согласия сенаторов нельзя было издавать законы, вводить новые налоги, объявлять войну и заключать мир[738]. Конституция 1818 г. мало что меняла по сравнению с колониальным режимом. Абсолютная власть генерал-капитана фактически переходила Верховному правителю, в то время как все остальные законы и кодексы испанской монархии продолжали действовать без каких-либо изменений. Суды подчинялись алькальдам и губернаторам.

Вместе с тем конституция все-таки декларировала равенство гражданских и политических прав, запрет рабства, свободу и неприкосновенность личности и собственности, которые нельзя нарушить кроме как по решению суда. Это было революционным изменением основ функционирования политического общества. Конституция гарантировала свободу прессы. Кроме того, политическая практика и необходимость постоянно контролировать вопросы войны с роялистами со стороны Верховного правителя, а также особенности характера О’Хиггинса привели к уменьшению объема полномочий, которыми он обладал по конституции. Постепенно большую роль в принятии решений и в управлении стали играть государственные секретари, министры правительства[739]. Все они были членами ложи «Лаутаро», являвшейся фактическим правительством Чили.

Господство ложи в политической жизни страны продолжалось до отплытия освободительной экспедиции в Перу, в которой приняло участие большинство «братьев». В 1820 г. О’Хиггинс освободился от опеки ложи, так как её основные лидеры отправились в Перу и не могли контролировать ежедневно и ежечасно действия чилийского правительства. По свидетельству полковника X. Викунья, тогда он услышал от О’Хиггинса фразу, что ложа три года давила всех своим игом[740].

Принятие конституции было результатом не только компромисса с чилийской элитой, желавшей большего участия в политической жизни, но и выражением республиканских убеждений самого О’Хиггинса и его ближайших сподвижников. Республиканские взгляды О’Хиггинса сформировались ещё во время его пребывания в Европе под влиянием Франсиско Миранды[741]. Вместе с тем его ближайший сподвижник и даже в некоторой степени начальник Сан-Мартин носился с бесплодной идеей установления монархических режимов в новых государствах Америки. При всем своем уважении и даже преклонении перед Сан-Мартином правитель Чили не только не поддержал эти фантазии своего друга и соратника, но сделал все возможное, чтобы не допустить обсуждения этой темы в прессе и даже в правительстве. О’Хиггинс говорил, что было бы печальным, если бы революция освобождения «свелась к простой смене династии»[742].

Для О’Хиггинса, как и для большинства чилийцев монархия ассоциировалась с испанским владычеством и тиранией. Само обсуждение подобных планов могло вызвать взрыв возмущения в стране. Хотя формально республика была провозглашена только в конституции 1823 г., а авторитарный режим сильно напоминал монархию, Верховный правитель отказывался следовать в русле монархических планов Сан-Мартина. В феврале 1822 г. от Сан-Мартина, уже ставшего протектором Перу, прибыла делегация, пытавшаяся убедить О’Хиггинса присоединиться к плану установления монархии в бывших колониях Испании. Сделать этого им не удалось[743].

В Южной Америке после Войны за независимость преобладали авторитарные тенденции, часто стали говорить о республиках без республиканцев. Появились такие конституции как Боливарианская 1825 г., которую можно квалифицировать как монархическую, но без монарха. Сходные процессы затронули Чили. Основной политической силой этого исторического периода были военные. У авторитарных правителей новых республик бывшей Испанской Америки, в том числе и у О’Хиггинса, отмечаются бонапартистские черты. О’Хиггинс отличался антиаристократическим эгалитаризмом и желанием проводить реформы в стране, но при сохранении почти абсолютной личной власти, или как это называют чилийские историки, при «министерском абсолютизме»[744].

Республиканизм означал новую форму легитимации власти, не связанную с религиозными понятиями данности свыше и религиозного почитания «Богом данного» монарха. Формирование новых национальных государств в бывших колониях требовало полной смены ценностных ориентиров и принципов легитимации. В их основе лежал принцип территории, а не традиционные династические связи, феодальная верность и личный вассалитет. Другим важнейшим принципом был народный суверенитет как основа легитимации любой власти. Отказ от религиозного почитания власти и от признания её божественного происхождения в совокупности с другими принципами логически вели к республиканизму как основе государственного строительства. Важнейшим фактором новой ситуации было обязательное появление полноправного гражданина, осуществлявшего свои политические права и требовавшего от государства гарантий его прав и свобод[745].

Чилийский республиканизм не был революционен, как, например, французский, но также воплощал достижения эпохи просвещения и победы индивидуализма и рационализма. Вместе с тем, даже в ограниченной форме республиканской диктатуры новая система легитимации власти вела к пробуждению гражданского самосознания, что подрывало основы абсолютной власти Верховного правителя, и это проявилось уже в 20-е годы XIX в.

В мае 1818 г. стала выходить «Gazeta Ministerial de Chile», которую редактировал Хосе Антонио Ирисарри. После пребывания в Лондоне он изменил своё представление о революции в Испанской Америке и независимости колоний, став республиканцем. Размышляя над причинами поражений времен «Старой родины», он пришел к убеждению, что залог успеха состоит в создании институтов власти, основанных на иерархии высших классов. Только элита могла организовать общество и привести его к независимости[746].

Ирисарри верил в силу законов и декретов, способных изменить устои и обычаи общества. Как все прогрессивные деятели той эпохи, он верил в магическую силу просвещения народа. Он был сторонником сильной, почти абсолютной власти, но ограниченной законом, конституцией. Именно Ирисарри повлиял на О’Хиггинса, заставив его согласиться на принятие конституции и пригласить к сотрудничеству М. Саласа, который возглавил конституционную комиссию[747]. Вскоре, в ноябре 1818 г., Ирисарри покинул Чили и отправился послом в Европу[748].

Идеи Ирисарри о сильной власти и умеренной демократии проводили в жизнь последующие кабинеты министров при диктаторе. 13 октября 1819 г. декрет правительства ввел «полную и абсолютную свободу печати», отменялась всякая предварительная цензура[749]. В последующие годы стали возникать многочисленные издания газет и журналов. Среди них выделялся издаваемый новогранадским просветителем Хуаном Гарсия дель Рио «El Telégrafo». Дель Рио был радикальным либералом, вскоре он увлекся идеями социалистов-утопистов. В этой газете внимание публики привлекалось к новым идеям и книгам по философии, истории и научным достижениям. Деятельность радикалов усиливала либеральные и эгалитарные традиции среди чилийских интеллектуалов[750]. При этом пресса занимала лояльную по отношению к правительству позицию, избегая резкой критики его действий.

Радикалы в правительстве О’Хиггинса, в первую очередь Х.М. Инфанте, подталкивали Правителя к проведению социальных реформ, которые должны были изменить основы жизни в стране, разрушив «старый порядок». И сам О’Хиггинс придерживался эгалитарных взглядов, правда ограничиваясь рамками креольского меньшинства, местной элиты. Это не был эгалитаризм якобинского типа, он ограничивался антиаристократизмом и креольским патриотизмом, исключавшим участие метисного и тем более индейского населения в политической и общественной жизни. В 1812 г. О’Хиггинс говорил: «Я ненавижу аристократию. Равенство — вот мой идеал. Моей жизни будет мало, чтобы отдать все, что я хочу, за свободу и независимость нашей земли»[751]. Важнейшей антифеодальной мерой, призванной разрушить основы старого режима, должна была стать отмена майоратов, декретированная 5 июня 1818 г. Аристократия встретила её в штыки, да и у самого О’Хиггинса были сомнения в целесообразности этой меры.

Декрет этот так никогда и не был опубликован. Даже текст его не сохранился. Следы декрета можно найти лишь в постановлении Судебной палаты в 1819 г., предлагавшем отменить майораты «из-за ущерба, который этот феодальный институт наносит сельскому хозяйству и населению страны»[752]. Окончательно майораты удалось отменить лишь в 50-е годы XIX в. при правительстве М. Монтта[753]. Как писал историк Г. Саласар: «В обстоятельствах Войны за независимость ни один военный декрет, затрагивающий социальную или культурную идентичность креольского патрициата, являвшегося ядром гражданства новой страны, не мог иметь достаточной легитимности, чтобы быть принятым и исполненным»[754].

Другим раздражавшим прогрессивных деятелей и реформаторов наследством времен колонии была практика продажи должностей, сохранившаяся в сфере чиновничьих постов второго ранга и ниже. Средства от продажи должностей составляли важный источник доходов казны. Это было причиной того, что реформа долго откладывалась. Сенат отменил эту практику только 7 августа 1821 г., ликвидировав архаичные феодальные обычаи государственного управления[755].

Эти откровенно антиолигархические и антиаристократические акты О’Хиггинса были продиктованы желанием удовлетворить требования «низкого народа», составлявшего основу его армии. Большое значение при принятии таких решений имели республиканские убеждения Верховного правителя и установки ложи «Лаутаро».

Важным шагом вперед на пути преодоления самых диких и архаичных обычаев и традиций колониального прошлого стали первые попытки реформировать отношения нового государства с католической церковью. После высылки из страны епископа Сантьяго кафедры в столице и в Консепсьоне занимали назначенные патриотическим правительством священники как временные местоблюстители, покаоставались неурегулированными отношения с Ватиканом. В начале 1822 г. посол правительства Чили отправился в Рим с заданием наладить отношения с Ватиканом, добиться открытия дополнительных трех епископских кафедр, а главное, распространить на новое государство принципы взаимоотношений с Римом, прописанные в конкордате с Испанией[756]. Чили хотела унаследовать от Испании принцип патроната в церковных делах.

В Чили церковь сохранила свое влияние и имущественные интересы, республиканские правительства не осмелились ограничивать влияние клира на общество, как это произошло в Боливии, Аргентине и других странах. Вместе с тем делались на первый взгляд незначительные и робкие шаги к секуляризации и религиозной терпимости. Речь идет о вопросе о кладбищах для не католиков.

Католическая церковь занимала непреклонную позицию в вопросе статуса «еретических» конфессий, а создание официального протестантского кладбища означало разрешение на отправление некатолического культа на территории Чили. Несмотря на сопротивление клира, О’Хиггинс 14 декабря 1819 г. разрешил создание протестантского кладбища в Вальпараисо, где уже проживала значительная иностранная колония, в основном англичане[757].

Постепенно, особенно после побед армии Сан-Мартина в Перу, изменилась непреклонная позиция высшего клира, отказывавшегося признать независимость. Сосланный в Мендосу епископ Родригес вернулся в Сантьяго и даже поздравил О’Хиггинса с победами патриотов в Перу. 21 августа 1822 г. Правитель подписал декрет, по которому епископу Родригесу возвращалась кафедра во всей полноте власти. В ответ тот публично признал новую власть и объявил себя верным её слугой[758].

Одним из важных программных пунктов патриотических правительств как «Старой», так и «Новой» родины было распространение просвещения. Цели повышения культурного уровня населения во имя прогресса, в том числе и экономического, были подчинены все усилия правительства.

Забота о народном просвещении как залоге прогресса, в том числе и хозяйственного, была свойственна не только правящей группе, но и самым широким слоям креолов. В марте 1821 г. по инициативе контр-адмирала Бланко Энкалады было создано «Общество друзей страны», главной целью которого было «стимулирование процветания, народного просвещения и укрепление достоинства нашего народа». В его состав вошли такие видные деятели как М. Салас, Х.Г. Аргомедо, X. Эганья, Фр. Ластра. О’Хиггинс и сенат одобрили создание этого общества[759]. Был отмечен большой энтузиазм его членов, вначале даже удавалось собрать на цели общества значительные по тем временам средства.

О’Хиггинс был большим поклонником ланкастерской системы обучения. Как отмечала путешественница Марта Грахэм, в беседе с ней О’Хиггинс с большим энтузиазмом говорил о народном просвещении. Особое место он уделял ланкастерской системе, в которой видел залог успеха всеобщего начального образования[760]. Он ввел эту систему в Чили, подчеркнув необходимость распространить блага образования на беднейшие слои населения[761]. 12 ноября 1818 г. сенат постановил восстановить работу Национального института, закрытого во время реконкисты. 18 июля 1819 г. состоялось торжественное открытие института с самой пышной официальной церемонией. Он начал работать с 30 учениками с тем, чтобы через несколько лет превратиться в самое престижное и массовое учебное заведение страны[762].