Борцы с испанской оккупацией собирали силы по ту сторону Анд, в Мендосе. Жители этой бывшей чилийской провинции были связаны с чилийцами множеством торговых, родственных и просто традиционных соседских отношений. Чилийцы рассчитывали найти в Мендосе не только убежище, но и поддержку для продолжения борьбы с испанской короной.
Во главе провинции Куйо находился тогда ещё полковник Хосе де Сан-Мартин, выдающийся деятель Войны за независимость, удостоенный народом трех стран, Аргентины, Чили и Перу титула Освободитель. Сан-Мартин перебрался в западные провинции Рио-де-Ла-Платы после крупных неудач войск Буэнос-Айреса на севере в Верхнем Перу. Его стратегической целью было нанести сокрушительный удар по испанскому господству в Америке в гнезде роялизма, Перу. Путь туда мог лежать как через Верхнее Перу, так и через Чили. После многочисленных поражений на севере Сан-Мартин выбрал западный вариант, через Чили и Тихоокеанское побережье. Он стал губернатором пограничной с Чили провинции Куйо и превратил её в базу подготовки освободительного похода.
Сан-Мартин под влиянием сосланных в последний период «Старой родины» деятелей, прежде всего враждебных Каррере X. Маккенны и А.Х. де Ирисарри, отнесся к братьям Каррера крайне негативно, считая их виновниками анархии и поражения патриотов в Чили. Ирисарри написал Сан-Мартину мемориал, подписанный 64 видными военными и политиками, в том числе О’Хиггинсом и Маккенной, возлагавших на семью Карреры и особенно Хосе Мигеля ответственность за поражение патриотов в Чили[501]. С первых шагов по аргентинской территории Х.М. Каррера подвергся унижениям и фактическому аресту[502]. Сан-Мартин отдал приказ о подчинении всех чилийских войск в Мендосе аргентинцу М. Балькарсе, что не могло не вызвать возмущение Карреры.
14 октября 1814 г. состоялась первая встреча Х.М. Карреры и губернатора провинции Куйо Сан-Мартина. Оба вели себя вежливо и любезно, но не искренне[503]. К политической враждебности прибавилась личная неприязнь. Каррера пытался вести себя в Мендосе как глава правительства Чили в изгнании, что в тех обстоятельствах вызвало лишь недоумение и неприязнь аргентинцев. Сан-Мартин писал, что его «шокировало желание этих господ сохранить свою власть как верховного правительства без народа, без подданных и на чужой территории»[504]. Гнев Сан-Мартина пал не только на всех Каррера, но и на их сподвижников, таких как Х.М. Бенавенте. В тот же день О’Хиггинс увел из колонны Карреры драгунов, самую боеспособную часть армии, подчиняясь с этого момента лишь приказам Сан-Мартина.[505]
Каррера обращался к Сан-Мартину тоном вышестоящего начальника, главы государства к губернатору провинции. Кроме того, он требовал наказания тех офицеров, которых называл виновниками гибели чилийского государства, имея в виду Маккенну и О’Хиггинса. Своими действиями он провоцировал Сан-Мартина на силовой ответ. Каррера во главе своих войск торжественно вошел в город Мендосу со всеми атрибутами военного парада, словно речь шла не об армии, ищущей защиты после катастрофы, а о хозяйке положения. Этого Сан-Мартин уже не мог терпеть. Тогда же к нему явились находившиеся в оппозиции Каррере высшие офицеры чилийской армии Маккенна, О’Хиггинс, Дьос Виаль, Фрейре и другие со своими подчиненными, общим числом 74 человека и попросили защиты у Сан-Мартина от возможных репрессий со стороны Карреры. Они называли братьев Каррера не иначе как бандитами, обвиняли их во всех смертных грехах, от трусости и предательства в сражении при Ранкагуа до ограбления казначейства в Монетном дворе Сантьяго[506].
Сан-Мартин принял сторону противников Карреры[507]. В ответ на крайнюю враждебность Сан-Мартина отряд Карреры поклялся в вечной верности своему командующему. Это обеспокоило Сан-Мартина, не желавшего вооруженного конфликта с чилийцами. К тому же его собственные войска были малочисленны, и он ждал возможного нашествия роялистов из-за Кордильер[508]. Поэтому Сан-Мартин стал действовать более тонко, разрешив уехать в Буэнос-Айрес Луису Каррере и Х.М. Бенавенте, задержав у себя других. Таким образом, он ослабил командование армии Карреры[509]. Самому же Каррере было запрещено передвигаться по стране без разрешения Сан-Мартина. 30 октября Сан-Мартин с аргентинскими войсками и ополчением О’Хиггинса числом в тысячу человек окружили отряды Каррера и, выдвинув 10-минутный ультиматум, принудили сложить оружие. Все братья Каррера с семьями и их сестра Хавьера с ближайшими друзьями были высланы в Сан-Луис. Войска Чили перешли под командование М. Балькарсе[510].
Чилийские солдаты и ополченцы были недисциплинированны и представляли собой плохо управляемую массу. С ноября перевалы в Андах освободились от снега, путь на родину был открыт, и дезертирство чилийских солдат приняло массовые масштабы. Чтобы сохранить эти отряды, Сан-Мартин приказал отправить часть войск на север, в район военных действий в Верхнем Перу, а часть в Уругвай и Энтре-Риос, где шли бои с роялистами и противниками центрального правительства в Буэнос-Айресе. Часть чилийских отрядов осталась в Мендосе, составив костяк будущей освободительной армии[511].
Сан-Мартин ни при каких обстоятельствах не мог смириться с идеей Х.М. Карреры оставаться военачальником чилийских войск и политической главой правительства Чили в изгнании. Тем не менее, Каррера стремился сохранить полную независимость от местных властей, которые реально были полными хозяевами положения. Для Хосе Мигеля, как и для его сторонников, было немыслимым подчиниться даже не правительству Буэнос-Айреса, а правителю отсталой провинции. Помимо личных симпатий группа О’Хиггинса в большей степени соответствовала интересам и планам Сан-Мартина, демонстрируя готовность признать его безусловным лидером, что отказывался сделать Каррера.
Сан-Мартин считал, что делу освобождения мешают распри среди чилийцев, и хотел в случае необходимости силой утвердить лидерство одной лишь «партии». Лидерство среди чилийцев в Мендосе перешло к О’Хиггинсу. Враждебность семьи Карреры и О’Хиггинса усилилось после того, как Хуан Хосе убил на дуэли 21 ноября 1814 г. ближайшего сподвижника О’Хиггинса Хуана Маккенну[512].
Х.М. Каррера оказался в Буэнос-Айресе, где попытался восстановить свои права, попранные Сан-Мартином. У Карреры сложились неплохие отношения с Карлосом Марией Альвеаром, с которым он был знаком еще по службе в испанской армии в Европе. В начале 1815 г. Алъвеар пришел к власти в Буэнос-Айресе. Через месяц после этого, 8 февраля он подписал декрет об отстранении губернатора Куйо Сан-Мартина. Каррера торжествовал, но радость его была недолгой. В апреле против Альвеара восстала столица и армия. Каррера до конца оставался рядом с Альвеаром в его борьбе за власть. С поражением Альвеара братья Каррера вновь оказались в тяжелом положении. Власти Буэнос-Айреса арестовали братьев, хотя уже через 4 дня их отпустили на свободу[513].
8 мая 1815 г. Х.М. Каррера представил новому правительству Буэнос-Айреса записку с планом освободительного похода в Чили. Он предостерегал: Осорио имеет 6000 солдат и способен мобилизовать 30 000 ополченцев. Эта огромная армия могла перейти Анды весной, когда перевалы освободятся от снега. Чтобы избежать этого, Каррера предлагал перенести военные действия в Чили и тем самым парализовать наступательную способность роялистов. Небольшой отряд в 500 человек и 1000 человек резервных войск должен был зимой, когда никто не ожидает вторжения из-за непроходимых снегов в Андах, перейти на территорию Чили на севере в районе Кокимбо и создать там освобожденный район, который станет опорным пунктом мобилизации сил страны в борьбе за независимость[514]. Помимо авантюристических элементов в основе этого плана лежала уверенность в народной поддержке: Каррера рассчитывал на всеобщее восстание чилийцев при появлении его отряда в стране[515]. Сан-Мартин предпочитал более основательное военное решение: создание большой экспедиционной армии. У Карреры был план народной войны, близкий партизанской тактике. Аргентинские власти и, прежде всего, Сан-Мартин отвергли его как нереализуемый[516].
Плану Карреры были противопоставлены предложения О’Хиггинса, совпадавшие с идеями самого Сан-Мартина. Свой план О’Хиггинс представил правительству Буэнос-Айреса в 1815 г. Предполагалось начать кампанию лишь после того, как будут собраны под знамена 4 дивизии численностью 5300 человек со вспомогательными отрядами чилийского ополчения. Планировалось вторгнуться в Чили четырьмя разными колоннами, перейдя Анды в разных районах страны, в Кокимбо, в центре и на юге, а затем подавить врага численным преимуществом. Движение войск через Анды должно были поддержать действия небольшой эскадры, которая пройдет мыс Горн и нападет на форпосты испанцев на побережье[517]. Этот план с технической и военно-тактической точки зрения был более разумен и более приемлем, нежели народнореволюционный план Карреры. Он и был принят, кроме морской экспедиции. Аргентинские власти окончательно сделали ставку на О’Хиггинса.
Находясь в Буэнос-Айресе, Х.М. Каррера под влиянием успехов патриотов в войне против испанского флота у Монтевидео стал вынашивать планы морского вторжения в Чили, хотя всегда признавал, что основным должен быть удар через Кордильеры. Для этого был нужен флот и оружие. Местом, где он рассчитывал все это получить, были США. Он написал своему старому другу Пойнсетту, бывшему консулом США при его правительстве. В ноябре 1815 г. Каррера отплыл в США. Его предприятие не было успешным. США, сочувствуя делу освобождения Южной Америки, тем не менее, не желали осложнений с Испанией именно в тот момент, когда они вели переговоры о покупке Флориды. Президент Мэдисон даже запретил своим гражданам участвовать в каких-либо делах, связанных с поставками оружия или с поддержкой инсургентов в испанских колониях.
В конце концов, Х.М. Каррера смог купить несколько судов, предназначенных для экспедиции в Чили. Условием контракта было исключительное подчинение судов только Каррере. В декабре 1816 г. Каррера на судне «Клифон» отплыл в Южную Америку. Он прибыл в Буэнос-Айрес в феврале 1817 г. Правивший в Буэнос-Айресе Х.М. Пуэйрредон так же, как и Сан-Мартин, враждебно относился к семье Каррера. В марте 1817 г. он приказал арестовать Хосе Мигеля и его брата Хуана Хосе. В апреле Хосе Мигеля перевезли на корабль, который должен был увезти его в изгнание в США. Однако чилийский генерал смог сбежать и укрылся в Монтевидео.
В конце 1815 г. Сан-Мартин пригласил О’Хиггинса, который находился в Буэнос-Айресе, присоединиться к Андской армии. О’Хиггинс пользовался доверительным отношением властей Буэнос-Айреса. Когда в мае 1815 г. прошел слух о направлявшейся на Ла-Плату испанской карательной экспедиции генерала Мурильо, О’Хиггинс сразу же предложил свои услуги в качестве военного. Экспедиция отправилась в Венесуэлу, а О’Хиггинс стал агитировать за организацию освободительного похода в Чили. Правительство Буэнос-Айреса поручило ему организацию сил чилийских патриотов в Куйо, и тот отправился в Мендосу к Сан-Мартину[518].
Сан-Мартин был убежден, что освобождение Америки возможно лишь после победы над роялистским Перу. Он стал готовить в Мендосе Андскую армию для похода на Лиму через Чили и Тихоокеанское побережье. Столичные власти Рио-де-Ла-Платы несколько по-иному смотрели на проблему освобождения Чили. Они считали, что там при поддержке эмигрантов и аргентинского правительства должно произойти восстание, которое и решит участь страны. Сан-Мартин же полностью полагался на поход своей армии. Местное население должно было подготавливаться засылаемыми из-за Кордильер агентами для поддержки действий Андской армии.
Для Рио-де-Ла-Платы освобождение Чили было не только идеалистической целью и стратегической геополитической задачей обеспечения собственной безопасности, но и важным экономическим императивом. Роль Чили в торговом благополучии Буэнос-Айреса была сравнима с экономическим значением провинций Чаркас. Государственный секретарь правительства Соединенных провинций Томас Гидо в своем мемориале в 1816 г. писал об огромных потерях как «частных капиталистов, так и казны» после восстановления испанского владычества в Чили. «Две трети наличных денег в Чили ежегодно переправлялись в наши провинции в обмен на товары, экспортируемые через нас… Речь идет о двух миллионах песо оборота капитала»[519]. Для Буэнос-Айреса освобождение Чили было первостепенной задачей со всех точек зрения — политической, военной и экономической. Как видно из «Мемориала» Т. Гидо, Буэнос-Айрес должен был освободить Чили, во-первых, как слабое звено в обороне роялистов, во-вторых, для восстановления экономических связей, и уж затем для совместного уничтожения центра испанской контрреволюции в Перу и возвращения Чаркас под юрисдикцию Рио-де-Ла-Платы.
После сокрушительного поражения армии Буэнос-Айреса в ноябре 1815 г. при Сипе-Сипе в Верхнем Перу план Сан-Мартина о походе в Чили и в Перу оставался единственным реалистичным. Все походы в Чаркас потерпели поражение, из чего следовало избрать иной путь (маршрут) освобождения соседних стран. В этом Сан-Мартина поддержал новый правитель Буэнос-Айреса Х.М. Пуэйрредон, избранный в мае 1816 г.[520]. Кроме того, он одобрил выбор Сан-Мартина в пользу О’Хиггинса. Все они были членами «Ложи Лаутаро», созданной К. Альвеаром в Лондоне, а затем перенесенной Сан-Мартином в Буэнос-Айрес и Мендосу[521]. В июле 1816 г. в Кордобе состоялась встреча Пуэйрредона и Сан-Мартина, на которой после серьезного обсуждения план освобождения Чили был одобрен. Аргентинский правитель убедился в правоте Сан-Мартина после своей поездки по северным провинциям, где находились остатки экспедиционной армии, в очередной раз разбитой в Верхнем Перу (Чаркас).
Первоначально в распоряжении Сан-Мартина было около 200 человек отряда аргентинского генерала Лас Эраса плюс нерегулярное ополчение. Однако уже в октябре 1814 г. Сан-Мартин стал получать подкрепления из Буэнос-Айреса. В конце 1814 – начале 1815 гг. Сан-Мартин собирал рекрутов и ополченцев по своей провинции для обороны от возможного нападения роялистов из Чили. Вице-король поддерживал идею Осорио продолжить поход на восток, на Рио-де-Ла-Плату, но для этого требовались дополнительные военные силы. Восстание в Куско в 1814–1815 гг. не позволило направить подкрепления в Чили. Власть вице-короля в самом Перу находилась под угрозой. При этом опасность роялистского похода в Мендосу оставалась вполне реальной[522].
Сан-Мартин понимал, что аргентинские провинции не могут предоставить достаточной в военном смысле силы для создания крупной армии. Он предлагал чилийским лидерам самим создавать свои батальоны. 25 апреля 1815 г. была сформирована комиссия из чилийских офицеров, которые взяли на себя рекрутирование солдат среди чилийских эмигрантов. В итоге им удалось не только сформировать чилийские части из эмигрантов, но и привлечь в войска своих сограждан с другой стороны Кордильер[523]. В 1816 г. Сан-Мартин обратился с воззванием к чилийцам, призвав их прибыть в город Сан-Хуан и присоединиться к создававшемуся там «Чилийскому патриотическому легиону»[524]. Сан-Мартин и О’Хиггинс смогли привлечь к делу освобождения Чили и к строительству Андской армии многих сторонников Карреры.
Помимо чилийцев в Андскую армию влились бывшие негры-рабы, получившие свободу за участие в освободительной войне[525].
Уже к декабрю 1815 г. Андская армия насчитывала 5887 человек, правда, солдат регулярных войск из них было только 1543, но это были хорошо обученные и дисциплинированные военные[526]. Два года Сан-Мартин накапливал силы и готовил армию.
Сан-Мартин создал в Мендосе современную профессиональную армию. Он организовал производство вооружении и амуниции на месте, в том числе и пороховую фабрику, чтобы не зависеть от поставок из-за границы. Действовал военный госпиталь. Ежедневно по 8 часов солдаты занимались военными упражнениями. Были учреждены капеллании для усмирения нравов и религиозного стимулирования патриотических чувств. Ничего подобного не было ни в войсках роялистов, ни в других армиях патриотов[527].
Серьезную силу представляли офицеры-европейцы, чаще всего бывшие ветераны наполеоновских войн с блестящей подготовкой и огромным военным опытом: французы[528], немцы, англичане, отправившиеся в Южную Америку, где их знания были востребованы. Они, безусловно, усилили армию Сан-Мартина. Многие из них стали героями освобождения Чили, Перу и Боливии.
В эмиграции в Мендосе шёл процесс радикализации политических позиций чилийских патриотов. Под влиянием Тукуманского конгресса (1816), провозгласившего независимость Рио-де-Ла-Платы, чилийцы более не помышляли о равноправном союзе с Испанией, а хотели лишь освобождения и независимости[529].
В самой Чили активно действовали партизаны. Это были как отряды, засылаемые из Мендосы, так и группы местных жителей, недовольных испанским террором. В южные провинции были посланы чилийские офицеры Хуан Пабло Рамирес и Антонио Мерино. Из-за нехватки финансовых ресурсов Сан-Мартин не мог снабжать партизан всех необходимым, и они пользовались исключительно местной базой поддержки[530]. Легендарными организаторами партизанского движения были Мануэль Родригес и Хосе Мигель Нейра.
С конца 1815 г. партизанские группы действовали в Курико, Тальке, Мелипилье и Сан-Фернандо. Партизаны дезорганизовывали управление, нападали на местные власти и небольшие гарнизоны, сделали почти невозможным безопасное передвижение по дорогам страны[531]. Их действия оказывали огромное влияние на чилийцев, видевших, что борьба еще не закончена. Истинно народным героем партизанской войны стал М. Родригес.
Мануэль Родригес Эрдоиса (1785–1818) в отличие от аристократов Каррера или того же О’Хиггинса был выходцем из небогатой креольской семьи, его родители были урожденными европейскими испанцами. В студенческие годы он познакомился и подружился с Хосе Мигелем Каррерой и остался верен этой дружбе на долгие годы. В 1809 г. он получил звание адвоката, единственно возможной карьеры, которую мог выбрать Родригес по своему социальному положению[532].
Характер Родригеса был вспыльчивым человеком с гордым характером, он всегда готовым к неповиновению и восстанию. Он был потенциальный бандолеро, вождь восставших и любимец простого народа. После 1810 г. за неприязнь к креольской элите патриоты считали сторонником «сарацинов» и партии «старого режима»[533].
Родригес был избран в конгресс депутатом от Тальки, но не примкнул ни к какой партии[534]. После возвращения Хосе Мигеля Карреры в Чили Родригес следовал за своим старым другом во всех политических перипетиях того времени. Вместе с Каррерой он активно участвовал в заговоре против Конгресса. С приходом к власти Хосе Мигеля, с 2 декабря 1811 г., то есть со дня разгона Каррерой конгресса, он стал его секретарем, войдя в ближайший круг его сподвижников. Однако в конце 1812 г. Родригес сблизился со сторонниками Росаса, что вызвало подозрительность со стороны семьи Карреры и охлаждение отношений с Хосе Мигелем. В результате Родригес вместе с другими предполагаемыми заговорщиками Х.Г. Аргомедо и М. Саласом оказался в тюрьме. Неизвестно, существовал ли заговор на самом деле, и какова была в нем роль Родригеса. В те годы многие деятели Войны за независимость меняли свои политические пристрастия, вовлекались в авантюры и заговоры, совершали поступки, не соответствующие их позднее сложившемуся героическому образу. В марте 1813 г. Родригеса был приговорен к высылке на острова Хуан Фернандес, но затем Каррера помиловал его[535].
В 1814 г. отношения М. Родригеса с Хосе Мигелем были восстановлены. Именно к Родригесу обратился Каррера, когда после бегства из плена в 1814 г. он вернулся в Сантьяго, преследуемый правительством Ластры-О’Хиггинса. После переворота и возвращения к власти Карреры в августе 1814 г. Родригес был назначен секретарем хунты по внутренним делам и финансам. Родригес был рядом с Хосе Мигелем Каррерой в самые тяжелые минуты поражения Чили и отступления в Мендосу. Там, в отличие от Карреры, он пришёлся ко двору командующего Андской армии X. де Сан-Мартина.
М. Родригес предложил Сан-Мартину возглавить разведывательные вылазки в Чили. Идея получила одобрение. Первоначально речь шла о сборе информации о настроениях населения, дисциплине и расположении вражеских войск и т. д. Родригес распространял листовки, письма, вербовал сторонников. Его отчаянная храбрость стала легендой. Он появлялся повсюду, и нигде его не могли поймать. Многие истории, связанные с подвигами Родригеса, стали хрестоматийными образцами чилийского патриотизма. Он не боялся появляться в самом центре Сантьяго. Существует история о том, как он, переодетый оборванцем, верноподданнически открывал дверь кареты самого Марко[536].
Родригес создал в Чили целую сеть осведомителей и разведчиков, снабжавших Сан-Мартина информацией о положении в стране. Затем он перешел к партизанским акциям. Родригес постоянно переходил границу, став главным связующим звеном между чилийской эмиграцией в Мендосе и родиной. Его действия были очень успешными, что вызывало особую ненависть испанских властей[537]. 7 ноября 1816 г. губернатор Чили подписал указ, обещавший награду в 1000 песо (огромная сумма в то время) любому за голову Родригеса и Нейры[538]. Благодаря М. Родригесу практически по всей территории Чили у патриотов были свои информаторы, повсеместно действовали отряды партизан, дезорганизовывавших жизнь в стране.
Ф. Салас, Ф. Сильва, Ф. Вильота были командирами больших партизанских отрядов, действовавших на территории Чили, проникая туда из Мендосы. В их составе были солдаты и ополченцы из Мендосы. Также существовали крестьянские отряды, например, под командованием Франсиско Вильоты, который просто призвал в солдаты инкилино[539] своего собственного поместья.
Помимо Родригеса партизанский отряд другого каудильо Х.М. Нейра препятствовал любым действиям роялистов в районе реки Мауле. Однако этот отряд отличался от групп Родригеса. Партизаны Нейре не подчинялись командованию в Мендосе, которое пыталось наладить контроль над ними, присылая жалование и называя Нейру полковником ополчения. Этот каудильо в отличие от других партизанских командиров, в основном офицеров, был крестьянином по происхождению. Нейра был типичным бандолеро, а его отряд был скорее преступным, чем политическим. Под началом Нейре было 60–70 человек[540].
Родригес нашел подход к Нейре, решив привлечь этого смелого и дерзкого командира к делу освобождения. Они договорились, что действия Нейры будут впредь направлены только против роялистов и симпатизирующих им. Не только отряд Нейры грабил поселки и путешественников на дорогах. От этого греха не удерживались и партизаны Родригеса[541]. Действия и партизан, и бандолеро сильно дезорганизовывали жизнь в чилийской провинции, нарушали систему управления, отвлекали полицейские и военные силы роялистов[542].
Отряды Нейры, Сильвы и Саласа действовали совместно при осаде города Сан-Фернандо. Эта угроза заставила губернатора Марко посылать дополнительные войска то в один, то в другой район страны без видимого результата. Исчезая в одном месте, партизаны-бандолеро появлялись в другом.
По мнению чилийских историков X. Пинто и В. Вальдивии главное значение создания Андской армии в Мендосе состоит в том, что командованию патриотов через партизанских вождей удалось привлечь на сторону борьбы за независимость народные массы, бывшие до того либо нейтральными, — либо враждебными[543]. Рейды Мануэля Родригеса были не простыми военными операциями, партизаны нуждались в поддержке местного населения. Их действия были направлены против властей и поддерживавших их элит. Партизаны подготовили базу народной мобилизации во имя независимости. Действия партизан сразу приобрели социальный характер. Недаром испанцы не делали разницы между бандолеро и партизанами, так как их жертвы мало отличались друг от друга.
Четыре года «Старой родины» и сопутствовавшие войны разрушили доселе устойчивый колониальный уклад жизни простого народа. Испанская реконкиста нашла совсем другой народ, нежели он был до 1810 г. Мобилизации, реквизиции, разрушение привычной жизни привели к социальному брожению в городе и деревне. Выход своего недовольства люди находили в группах бандолеро, а затем и партизан. Запрет передвигаться по стране без паспортов наносил большой ущерб крестьянской экономике: селяне не могли свободно продавать излишки продукции в городах, не получив на это разрешения властей. Недовольство, вызванное этими мерами, способствовало усилению симпатии простого народа к инсургентам-патриотам, к партизанским группам. Без поддержки простого народа действия партизан были бы невозможны. Партизаны смогли мобилизовать народ Чили, подняв его на борьбу с понятными ему целями: сопротивление репрессиям и реквизициям испанских войск. Успеху этой борьбы способствовала репрессивная политика властей во время реконкисты.
Партизанская активность и известия из Мендосы об укреплении Освободительной армии крайне обеспокоили испанскую администрацию Чили, которая в ответ на это усилила репрессии. Жизнь в Чили стала невыносимой, все больше людей уходили в горы или присоединялись к тайным патриотическим группам. Приносивший массу хлопот испанцам отряд Нейры состоял из крестьян, одевавшихся в пончо. Их стали называть «люди в пончо». Власти, полиция в районе действий Нейре стали хватать всех в пончо, но так одевались все крестьяне[544]. Эти безумные репрессии против простого народа вызвали приток людей к партизанам.
17 января 1816 г. в Сантьяго была создана «Хунта бдительности и общественной безопасности», цель которой состояла в изъятии оружия (под оружием понимались даже камни и палки!) у населения, в контроле над перемещениями людей, в пресечении тайных собраний[545]. Повсеместно проходили обыски, арестовывались подозреваемые в симпатиях к патриотам. Затем была объявлена конфискация имущества и смертная казнь за дезертирство или укрывательство дезертиров, а также за любую связь с врагом[546]. Стали арестовывать всех нарушителей комендантского часа, всех побывавших в горах и т. д.
Жалобы на притеснения были столь велики, что Марко распорядился выдавать разрешения на выезд из городов бесплатно, так как и сбор за разрешение, и процедура были недоступны для большинства горожан. В стране наблюдалась усталость населения, терпение которого, казалось, дошло до предела. Сам факт существования армии в Мендосе и возможность её перехода в Чили давали народу надежду на свержение жесткой диктатуры, фактически ставшей оккупационным режимом. Испанцы установили настоящий казарменный порядок, который не оставлял никакой иной альтернативы кроме вооруженного сопротивления: повсеместно возникали партизанские группы. Особенно массово народ пошел в партизаны в преддверии перехода через горы Андской армии, когда в воздухе носилось ощущение близости освобождения и краха испанского режима.
Партизанам удалось добиться расщепления испанской армии на отдельные отряды, рассылаемые губернатором в разные районы страны для борьбы с группами партизан[547]. Это обстоятельство сыграло большую роль во время наступления Сан-Мартина.
Несмотря на то, что Америка, казалась, была покорена, недовольство креолов реставрацией старых порядков и постоянная угроза новых восстаний убеждали испанское правительство в непрочности своих позиций в колониях. К 1817 г. правительство в Мадриде было готово пойти на некоторые уступки креолам, лишь бы ослабить напряженность в Америке. Король был человеком слабым и нерешительным. Его министр заморский владений Лардисабаль-и-Урибе ещё в 1814 г. советовал ему пойти на компромисс и примирение с креолами. Министр Фердинанда VII Хосе Писарро даже предлагал открыть порты Америки для свободной торговли[548]. К сожалению, Фердинанд VII больше слушал реакционную камарилью при дворе. Мадрид то принимал акты, демонстрировавшие добрую волю к миру и согласию с американцами, то требовал жестких репрессивных мер от своих наместников в отношении недовольных[549].
После длительного обсуждения ситуации в начале 1816 г. Совет Индий в Мадриде в духе примирения с американцами принял решение о прощении революционеров и мятежников Чили. 12 февраля 1816 г. король объявил амнистию всем осужденным революционерам и даже вернул им конфискованное имущество. В Чили это распоряжение было опубликовано лишь 4 сентября[550], параллельно ходили слухи о подготовке большой военной экспедиции испанских войск против Рио-де-Ла-Платы.
Амнистия в Чили не имела большого воздействия на настроения людей. Сторонником умеренности и поиска понимания с бывшими деятелями хунты и патриотами был первый советник губернатора Хосе Антонио Родригес Альдеа. Несмотря на его большое влияние на Марко, тот не прислушивался к его советам искать взаимопонимания с креолами, а затем отдалил его от себя. Возобладала жесткая линия. Марко и его приближенные считали, что освобождение ссыльных и заключенных будет слишком опасным. Эту позицию разделяли и в Лиме. Чилийские власти не спешили выполнять королевский указ о прощении, что привело к ещё большой дискредитации испанских властей среди креолов[551].
Более того, уже накануне вторжения армии Сан-Мартина, в январе 1817 г. Марко приказал всем помещиками и видным горожанам из провинции явиться в столицу. Он опасался, что те поддержат армию патриотов. Прибывшие в Сантьяго, к их удивлению, превентивно были посажены в тюрьму, а часть этих несчастных ни в чем не повинных людей была отправлена в Перу[552]. Такие действия вели не к примирению, а лишь к ужесточению позиций чилийской элиты в отношении оккупационного режима роялистов. На самом деле было слишком поздно для примирения испанцев с репрессированной чилийской элитой, которая ждала помощи с другой стороны Кордильер. Время для компромисса было упущено, приближалась новая волна освободительной борьбы.
5 декабря 1816 г. Марко обратился к народу Чили с воззванием, в котором чувствовалась его неуверенность в своих силах. Хотя Марко подчеркивал, что во всей Америке, за исключением Буэнос-Айреса, царит спокойствие под скипетром короля, он призывал чилийцев не повторять былых ошибок, когда страна страдала из-за анархии и безбожия под тиранией своих каудильо, преступных революционных вождей[553]. В этом воззвании было заметно беспокойство властей, не чувствовавших поддержки населения.
В начале 1816 г. в Чили и в Перу была объявлена тревога в связи с появлением в водах тихоокеанского побережья судов патриотов, снаряженных в Буэнос-Айресе. Это были два судна под командованием Г. Брауна. Их целью были «корсарские» налеты на контролируемые испанцами порты, перехват судов и разбой на море для дезорганизации связи Перу и Чили. Корабли под флагом Буэнос-Айреса доходили до эквадорского побережья, доставляя немало проблем колониальным властям. Все меры, предпринятые испанскими властями для борьбы с «пиратами»-патриотами, оказались неэффективными. Экспедиция Брауна успешно выполнила свои задачи.
В конце 1816 г. постоянно приходили сообщения о проходе в Чили из Мендосы очередного отряда патриотов. Испанцы гадали, когда ждать нашествия, на Рождество или на Пасху, когда перевалы будут свободны от снега, и где пройдут войска: на юге у Консепсьона или на севере у Аконкагуа. Тайная полиция перехватила письма из Мендосы, в которых Сан-Мартин просил своих сторонников в Чили подготовить 600 лошадей к декабрю[554].
Понимая, что с наибольшей вероятностью войска могут вторгнуться в долины Аконкагуа и Кольчагуа, Марко в феврале 1816 г. приказал создать там большие отряды охраны для защиты переходов через Кордильеры[555]. Параллельно он создавал укрепленный район в Тальке, где намеревался создать центр сопротивления на случай вторжения большой армии. Это позволяло опираться на преданный роялистам тыл в Чильяне на юге, где имелись большие запасы военного снаряжения. Разведывательные операции роялисты поручили индейцам по ту сторону Кордильер. Арауканы и их собратья на другой стороне Анд были союзниками испанской короны.
Губернатор приказал укрепить Сантьяго. Начались работы по возведению фортов и крепости вокруг холма Санта-Люсия в центре чилийской столицы. На них использовался труд многочисленных заключенных, арестованных по подозрению в подрывной деятельности, а финансировалось строительство «добровольными» взносами населения[556]. Испанцы уверяли, что эти укрепления нужны для защиты города от внешней опасности, но сам план крепости и артиллерийские батареи, направленные на город, свидетельствовали о страхе властей перед возможным восстанием жителей.
Марко постоянно взывал о помощи к вице-королю X. Песуэле. Однако Перу практически не получало помощи из Испании и не могло, не ослабляя своих войск в Верхнем Перу, прислать подмогу в Чили. Марко предлагал вице-королю одобрить его план активизации действий войск Ла Серны в Верхнем Перу, провести наступление на Тукуман, чтобы отвлечь войска в Мендосе и не допустить их перехода через Анды[557]. Этот план был утопией, в Верхнем Перу было достигнуто равновесие сил, и Ла Серна был не в силах предпринять масштабное наступление.
Песуэла в письме 19 декабря 1816 г. сообщил Марко довольно точные сведения о планах патриотов: в середине января 1817 г. в Чили войдут 1400 человек армии Сан-Мартина, одновременно произойдут восстания в Консепсьоне и Кольчагуа. Вторжение будет сопровождаться морским десантом (здесь вице-король ошибался), а по всей стране будут действовать партизаны Мануэля Родригеса. Песуэла мог только ободрять Марко и обещал прислать фрегат с оружием[558]. Хотя, как мы видим, роялисты были прекрасно осведомлены о планах Сан-Мартина, переход его армии через Анды застал их врасплох, ибо королевские войска были рассредоточены по всей стране для борьбы с партизанами.