Доев сладость, сестра поинтересовалась откуда десерт. Я, попытался сообразить, откуда… сообразил — столик! И сестра полезла сквозь пространство наружу, сквозь камень приемник отходов, просить добавки. Добавки не дали — девочка обиделась. Но не сильно. Сказали — нас на какую-то встречу приглашают! Надо явится. А еще… там будет пирожное! Наглецы блин, знают, как соблазнить! Ну и… почту проверить, настойчиво просили. Пошли проверять, вот только почта то, у мамы!

— О! Явились, не запылились! — по приветствовала нас мать, когда мы вышли к ней в комнату с корреспонденцией прямо из стены, — Спали что ли?

— Да. — не стал я скрывать сей факт.

И мама, поджала губу — кажется, не такого ответа она ожидала!

— И как спалось?

— Сладко! — потянувшись, ответила сестренка.

И мать приобрела еще более неудовлетворённый вид. И в разговоре повисла немного неловкая пауза — мы, улыбались и ждали что она на это скажет, а мать же… ничего нам не говорила, блюдя тишину, и лелея недовольство.

— Мам, а тебе тут не приходили…. Некие приглашения? — нарушила тишину сестренка, устав её слушать, и интересуясь вопросом, ради которого мы сюда пришли. — Такие, гербовые, с печатями…

— Еще как приходили! — воскликнула мать тоном, за которым обычно следует продолжение «Неси ремень, сейчас драть жопу буду!».

— И где они? — не поняла намека на продолжение сестра, продолжая пребывать в очень хорошем расположении духа после сна.

— Вот, — показала мать один бланк, — и вот… и вот! А вот это уже, — взяла они еще один лист, вынимая его из конверта, — как бы просрочено! — проговорила она с издевкой, и вперила взгляд в нас, с видом «И что вы на это скажите, а, дети?», — Но может вам все же будет… интересно почитать, куда вас там приглашали… но вы… проспали!

— Не а. — мотнула головой сестра, улыбаясь во все зубы.

— Позорище!

— Мам, ты же почитала, что о нас пишут? — поинтересовался я, намекая на то, что мы сильны-круты, и нам до фонаря на всякие там приглашения.

— Прочитала. — сказала мать, с интонацией «Еще как прочитала! Неси ремень, сейчас пороть буду!».

— И что скажешь?

— Скажу… — и тут она как-то сдулась, растеряла весь свой гнев, недовольство и эмоции вообще, отвернулась, осунулась, и пробормотала тихонько, — Ничего не скажу.

Посидела с минуту в тишине, смотря в угол, стену, потом пододвинула к краю стола, наши бумажки, намекая, что бы забирали.

— Забирайте свои приглашения уже, и… — хотела она сказать, «Не позорьтесь!», но осеклась и не стала.

А сестра, вместо ответа или забора бумаг, подошла к мамочке, и обняла. Крепко, но не до хруста костей. И мать, прижав дочечку тоже к себе сама двумя руками, от чего-то тихо заплакала, как-то странно, и довольно горько.

— Мам, ты чего? — поинтересовалась сестренка, у которой все еще было прекрасное настроение, и слезы матери его разве что немного поцарапали, — Все же хорошо? Так? — взглянула она на меня и я кивнул, — Кто тебя опять обидел? Что случилось? Скажи, мам! Мы быстро разберёмся! Мы ведь… не только золотые унитазы строить умеем!

Но в место ответа получила только то, что мать зарыдала сильнее, и уже сама прижалась к своей дочке, ища утешение, укромный «уголок» и то плече, ту «рубашку», «жилетку», в которую можно поплакать. А эта самая дочка, моя сестричка, посмотрела на меня непонимающими глазами, так и не поняв, с чего вдруг такие эмоции и такая реакция нашей родительницы.

Я же, пока Лина продолжала утишать мать, переместил к себе наши приглашения, и быстренько прочитал их все. Ну и записочку от Павла, что была средь газет, тоже была найдена и прочитана матерью, тоже сейчас прочел. Ничего в ней особо важного и интересного не было, просто… довольно фамильярное обращения одного рослого мужика к двум пятеркам, с просьбой откликнутся. Если не спим. И если спим, то сделать это как можно скорее по пробуждению. В общем, все, что уложилось бы в четыре слова «Харе спать, вас ждут!», и что заняло на записке… три предложения.

Сестренка, видя, что я все это читаю, а точнее уже прочел, легким кивком головы, выразила интерес, желаю узнать, что там пишут.

— Из интересного, только приглашение на официальное назначение пятым рангом. — озвучил я, и мать вздрогнула, перестав реветь, — Ну и к местному мандарину тоже, зовут на приём. — мать прижала дочь к себе сильнее, насколько только могла это сделать, ведь в её понимании, Мандарин, это что-то такое недостижимо высокое!

Что-то, от встречи с которым зависят судьбы городов! Некто, кто если уж позвал, то надо все бросить и бежать! А не… вот так вот фамильярно и спокойно обсуждать. Да еще и тоном «могу пойти, могу не пойти, а могу и покакать уйти», ни во что не ставя это самое приглашения и не предавая встречи никакого возвышенного значения.

— Приглашения на назначение пяти звездочек без дат, — потряс я этой бумажкой в руке. — похоже, можно явится вообще когда хотим.

— Или не являться. — пожала плечами сестричка, отстраняя от себя зареванную женщину и глядя в её грустные глаза, своими озорными-веселыми, — Зачем нам это надо? — сказала она словно бы не для меня, а для матери, и та шмыгнула носиком.

— Ну… деньги. — пожал я плечами.

— А нам они сейчас… нужны? — продолжала сестра говорить словно бы не со мной, и мать тоже задумалась над этим вопросом, — Все самое важное и нужное мы уже купили, а остальное…

— А еда?

— Да, еда. — кивнула сестра, признавая мою правоту, и мать неловко улыбнулась, — Придется ехать, — кивнула сестренка, и мать улыбнулась чуть увереннее, и тоже кивнула, подтверждая, что надо, словно бы что-то тут сама решала.

— А вот приглашение от мандарина дату имело и просрочено. — сказал я, и настроение матери упало обратно к пасмурно-печальному, нижняя губа оттопырилась и затряслась, видимо женщина сейчас в своей душе кричит во все горло «Позор! Позор! ПОЗОРИЩЕ! Катастрофа! Да как так то, а⁈».

— Ну и ладно, — усмехнулась сестренка, смотря на мать, что отвечала ей всем своим видом «ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!!», хоть и не добавляла «Глупая мелочь!», как видимо уже не считая нас в целом. и свою дочурку в частности, таковой, этой, самой, мелочью, и «Просто ребенок!».

Зато наружу вылез иной крик:

— Это же Мандарин! Глава всей провинции! А ты…

— Ну Павел там писал, что мандарин все равно хочет с нами встретится. — пожал я плечами, разводя руки в стороны, в одной из которых была та самая записка от Павла, — так что… никто не в обиде.

— Вот видишь, все в порядке, мам! Никуда это мандаринчик от нас не денется! — улыбнулась сестренка глядя мамке в глаза, говоря о пресветлом правителе, я с явным пренебрежением, и мать чуть вновь не зарыдала от отчаянья «Моя глупая невоспитанная дочь! Она… она…», — Он все равно хочет с нами свидится.

— Ага. — поддакнула я.

— Когда? — поинтересовалась сестра, у меня, все так же смотря на мать.

— Как… хех, мы проснемся!

— Вот, как проснемся… — с усмешкой поглядела девочка на женщину, от чего та вообще окончательно выпала в осадок.

Пробыла в этом состоянии минут пять, но всё-таки очнулась. Заговорила, поминая иные записки-приглашения и грамоты.

— Там… еще приглашение на бал, по случаю успешного отражения угрозы…

— Не пойдем! — хором сказали мы, голосом, не терпящим возражений.

— Но это же благотворительная…

— Нет. — сказали мы так же хором.

— Знаем мы их…

— Благотворительность…

— У нас своя благотворительность, — сурова сказала сестричка, глядя на мать, — Вон, вчера… на прошлой неде… — взгляд на меня, и я помотал головой, переместил в руки газетку, повернул её первой страницей к сестре, и потыкал пальцем в дату — глаза сестры округлились до идеально сферического размера. — Десять дней назад! — взяла она себя в руке, и заговорила как ни в чем небывало, с нормальным лицом и глазами, — Мы целый район для пострадавших отгрохали! Сами! Что нам там какая-то благотворительность?

— Ну, вообще-то нам помогали… — встрял я, и получил суровый взгляд от сестренки «Заткнись, дурень! Не пали контору!».

— Об этом кстати что-нибудь пишут? — поинтересовалась девочка у мамке, заглядывая ей в глаза с наивным личиком, и мать взглянула на столик с почтой, куда с потолка упал новый конверт от Павла.

Конверт в сторону! Потом разберемся. Мать недовольна — лишили её возможности полюбопытствовать! И повскрывать такие прикольные пленочные конвертики, что рассыпаются при малейшем надрыве. Точно зря не запечатали комнату! Теперь она всегда будет знать, прошла ли почта через наши руки, или это прямая корреспонденция из внешнего мира! Есть ли… запечатанный конверт, или его уже вскрыли чьи-то шаловливые лапки.

Однако несмотря на недовольство, мать пошарилась средь газет, и нашла нужную, с фоткой наших домиков на первой полосе. Заголовок гласил «Альтруизм? Или скрытый умысел?». Ну и журналист, писавший статью, пытался понять, в чем наш резон строить все эти дома и почему именно в том месте. Хотим ли мы создать живой щит для города. или просто чувство вины, что всех не спасли взыграло? Ну и так далее. Общий уклон довольно негативный. Хотя и обвинений никаких нет, просто человеку непонятны наши мотивы, и он пытается разобраться в них, с высоты «своей башни».

Помимо этого, были еще статейки о домах, но не на первой полосе. В них рассуждалось о том, будет ли это новой модой домостроения, блочные углеродные дома, или что-то такое вот. Тайная ли это технология охотников, которой пользовались давно, или её только придумали? Ну и так далее. Были так же попытки разобраться предметно в материале здания, но скорее на уровне «Похоже ведь? Похоже!» и даже рассуждения о том, кому достанутся все эти домики.

— И ни одного слова о заселении! — воскликнула сестренка, получив газетку в руки, и быстро пробежавшись по всем заголовкам.

А я обратил внимание, что на всех фото… домики выглядят… не очень. Прямые ровные, но из-за непонятного темного оттенка стен, и не совсем ровной их поверхности, дома словно бы… из грязи слеплены! Застывшей грязи, которой придали такую вот форму и вставили в неё окна! Надо было все же покрыть их какой-нибудь краской, что ли! А не надеется на работу людей материального мира.

И распаковав свежую почту, под любопытствующими взглядами двух особей женского пола, я нашел еще одну газетку с фоткой домов на первой полосе, и заголовком, почти полностью противоположным той предыдущей газете — альтруизм пятерок, кому достанется бесплатное жильё?

— И вновь ни слово о дате заселения! — сказала сестра, мельком пробежавшись по тексту, не вчитываясь, и отдав газетенку матери.

Мать, поджав губы, принялась читать. Кхекнла в голос, дойдя в тексте до момента, где указывалась суммарная площадь всех построенных нами домов, но говорить ничего не стала, продолжив чтение в тишине.

— Брат! — не дала ей и дальше тишину дочуня, — Надо срочно идти к Павлу, и узнавать, какого фига дома до сих пор без жильцов, а люди ютятся по подвалом!

— Согласен, — согласился я, и мы уже начали проваливаться в пол, но Лина оказалась пойма на за воротник матерью.

И мы замерли, наполовину погруженные в перекрытия, чтобы не портить одежду, и… не вырываться в общем!

— А маме помочь? — сказала мама, взглянув на нас сурово.

Мы переглянулись, а мамка вдруг стушевалась. Как видно её посетила мысль «Я вот тут капризничаю, а там дети по подвалам мёрзнут!», и ей резко стало стыдно за свои действия.

— Ладно, идите. И… — отвела она взор, — постарайтесь побыстрее… чтобы… все там заселились, и… ну в общем, сами всё знаете.

Мы кивнули, и ухнули в пол, легко выскальзывая из хилого захвата, что существовал для нас, только… потому что. Потому что мы притворялись! И хотели… создать иллюзию беспомощности, и покорности, в глазах нашей мамань. Хоть так, дать ей, намек на то, что она тут… власть, и непревзойденный радетельский авторитет, для пары маленьких детей, коими мы все так же являемся в глазах родительницы.

Вышли из стены в квартире у наших подселенцев, отправившись к ним, а не сразу разбираться. Нужно было принять экзамен! Проверить то, как они усвоили данные указания и отработали навыки нужного общения. Сестричка изображала и себя мать, а они отыгрывали диалог. И… вышло не плохо! Даже немного умильно! Можно выпускать в живой мир! Общаться с матерью.

Правда пока только взрослых, дети все еще плохо воспринимают ситуацию! И видят в нас… помоечных детей-бомжей, а соответственно и в нашей матери… не увидят то, что должны. О чем мы их родителям и сообщили, попросив скрасить компанию нашей маме, и не пускать к ней пока своих детей.

Поговорить с несчастной одинокой женщиной, запертой в башне, обсудить, помыть косточки если очень хочется… помочь в выборе мебели! И заодно себе присмотреть чего-то — хватит им спать на голом полу, на простыночках! Пол в доме, пусть и теплый, но… хватит! Неприлично!

Выбирать разрешили мебель любую в пределах десяти тысяч за гарнитур — нефиг слуг сильно баловать! Ну и сильно вычурную тоже, не надо. Но они, думаю, и сами разберутся. Однако, если мать им будет навязывать что-то шикарное, и сама попросит… но мы этой парочке об этом естественно ничего не сказали.

Так же разрешили им гулять с матерью по любым внутренним помещениям, кроме двора и их башни, куда нельзя маме, и основного строения замка, со всеми этими бальными залами, куда нельзя уже этим слугам. Там… пространство после кокона сестры еще немного колбасит! И… просто, нужно слугам иметь какие-то ограничение! Чтобы было!

И вот уже после этого, мы нырнули в камень, чтобы вынырнуть из каменной плиты, в которую непрерывным потоком шли всякие отбросы, а специальные лопатки, время от времени, протирали поверхность, стряхивая с неё в устроенный рядом с плитой желоб, всякий мусор. Куски кирпича, соколки боеприпасов, стекла, и так далее и тому подобное.

— Может стоило это тоже принимать? — прошептала сестренка тихонько, глядя на горку хлама у поверхности камня.

— Нафиг? — усмехнулся я, и мы пошли искать Павла, или кого-то иного, условно компетентного, или же знающего, где искать нужных людей.

Нашли, и вполне компетентного! Что представился каким-то там начальникам какого-то там отдела ассоциации, и вовсе не пупом зеленым. И нам разъяснил данный важный пуп, почему дома до сих пор пусты, ведь они — пусты! В них нет воды, канализации, света, отопления, ничего! Просто коробка с крышей! Которую еще даже ни одна инспекция не посетила с проверкой. На что можно было бы сейчас забить, но вот прочее, физическое… недостающее.

— Поймите, — спокойно объяснял нам этот компетентный человек. — даже если вы проложите трубы водопровода, как сделали это с водоотводом влаги с крыш, то к чему вы это все будете подключать? Коммуникаций нет, плана коммуникаций нет, ничего нет!

— А если… — тихо шепнула мне сестра.

— И куда мы будем девать все кака? — тихо шепнул в ответ ей я, — Мы от наших то жителей не знаем куда деть, у нас бочка нерезиновая как бы.

Сестренка расстроилась, но не сдалась!

— Но это ведь все равно лучше, чем жить на улице! Сухо, тепло, ветра нет! И вообще! Раздали бы квартиры, и…

— И кому раздавать? — усмехнулся человек в ответ, — Всем подряд?

— Что, списка что ли нет? — сурово проговорила сестренка.

— В том то и дело, что есть, — поглядел он на нас глазами полными тоски, и тяжких вздохов «Дети… ничего они не понимают», — Уже сейчас, на жильё, подали заявки больше семи тысяч человек!

— Но… — захлопала глазами сестренка, и взглянула на меня, ища поддержки, пытаясь понять, как так произошло!

Рассчитывали ведь только на полторы тысячи семей! И мы построили тысячу семьсот сорок квартир в этих двадцати девяти домах! А тут… семь тысяч заявок! А потому, в ответ на взгляд сестры, я только и мог, что пожать плечами, не понимая, как такое вообще произошло, и что нам и дальше с этим делать.

— Да, часть из них дубли, — решил пояснить ситуацию наш осведомленный человек, — Заявки одновременно и от мужа и жены одной семьи. Часть, от тех людей, которым по вашим правилам давать квартиру не положено. Мы ведь правильно вас поняли, что только тем, кто сражался на баррикадах и помогал в обороне положено ваше жилье? — поинтересовался он у нас, и мы синхронно кивнули в ответ, — Все это надо проверить, отфильтровать, провести…

— Но ведь можно же выдать квартиры хотя бы тем, кто точно нуждается! — не унималась сестра, — Кто точно там был и воевал! Есть же такие и люди! наверняка!

— А какие выдавать? — не унимался и собеседник, отстаивая свою позицию, — У вас квартиры не одинаковые. Однушки и двушку, с двойной разницей в площади. Какие кому давать, просто выдавая?

— Ну, семейным побольше, остальным поменьше. — захлопала глазами сестра.

— Вот! Все это надо оформить, проверить….

— Так делайте! — взвизгнула девчонка, аж слегка подпрыгивая от возмущения, — Почему… спустя столько дней, до сих пор все так, как и было⁈ Почему дома пусты, не проложены коммуникации к ним, и вообще! Даже не отобраны люди, которым эти квартиры достанутся! Пусть они хотя бы знают, что надежда есть! Что жилье уже их!

— Девочка, — поджал губу собеседник, и Лина сурово на него посмотрела, с видом «Я не девочка! Не припевочка! Воин я! Боец!», но «компетентный человек» этого похоже даже и не заметил, — не все так просто, пойми. Это сложный и долгий процесс… — ощутил он движение магии вокруг нас, поскольку был охотником «пол шишечки» и чуйкой все же обладал, — К тому же самый тяжёлый кризис для всех этих людей уже позади. Они так или иначе уже нашли место для жилья, — или сдохли на улице, продолжил для себя я, — от пары недель лишнего ожидания, сейчас, — выделил он это слово, — уже ничего не изменится. Поживут у родственников, знакомых, в машине, где-то еще, еще немного, не велика беда, зато мы сможем все как надо оформить и сделать.

— Знаешь чё… — сказала сестра, и повернулась ко мне, начав показательное игнорирование собеседника. — давай как выселим его из его квартиры, а туда поселим кого-нибудь другого. Может тогда, тут пойдут подвижки и людям выдадут жилье.

— У меня не квартира, у меня… — пробормотал собеседник, поджимая губу, — дом…

— О! Вообще шикарно! Сколько семей сразу получит кров!

— Я постараюсь все решить в кротчайшие сроки! — переобулся данный компетент, почуяв, что мы не шутим, и вполне можем что-то и отчубучить, «С этих пятерок станется!», — просто нужно… еще немного времени…

— А ты не старайся, — сказала сестра и повернулась лицом к этому хлопающему глазами человеку, — ты делай! Иначе мы порежем тебя на лоскуты. Склеим, и будем использовать как флюгер на шпиле нашего замка.

— У вас же там нет… шпилей…

— Сделаем! Ради такого куска говна, — прорычала сестра, которой все же смогли подпортить её прекрасное расположение духа, — мы уж как-нибудь разкошелимся на шпиль, чтобы…

— О! Павел идет. — улыбнулся я, заметив вдали, могучею фигуру охотника, и его чуть развалочную походку из-за еще не до конца зажившей травмы.