Пишущий это небольшое воспоминание о незабвенном А. П. Чехове — товарищ его по гимназии[548]. Я не был с ним интимно дружен. В низших классах мальчики обращают мало внимания друг на друга, а в высших, в 7-м и 8-м, возникают обычно отдельные кружки[549]. Чехов был в кружке, прозванном «земские врачи»[550]. Ближайшими его друзьями были: Савельев, Зембулатов, Кукушкин, Зиберов и Краса[551]. Все они по окончании гимназии поступили на медицинский факультет.

А. П. [Чехов] решительно ничем не выделялся в нашей гимназической среде. Учился он с средним успехом, казался скромным, сосредоточенным, застенчивым, не любил шумных игр. Некоторые из нас усиленно занимались гимнастикой, другие увлекались игрой в лапту, требовавшей силу и ловкость при гонке мяча и перебеге с места на место. Такого рода упражнения А. П. не привлекали. Зато в тихом кругу товарищей он любил побеседовать и давал изредка картинки, полные юмора. А. П. хорошо знал церковную службу, Священное Писание и многие поучения отцов церкви[552] и в этих своих знаниях черпал материалы для рассказов[553].

Помню его передачу[554] о том, как старенький батюшка, неважный оратор, исполняя предписание владыки, произнес в церкви проповедь «о падении добрых нравов в населении». А. П. был прекрасный имитатор, и мы от души хохотали, слушая дребезжащий старческий тенорок батюшки, своеобразные обороты речи и оригинальные выводы.

Известно, что Чехов не был в детстве счастлив. По словам И. Л. Щеглова, А. П. не раз говаривал в тесном кругу родных и знакомых: «В детстве у меня не было детства. Я получил строго религиозное образование и воспитание с церковным пением, чтением Апостола и кафизмов в церкви[555], с исправным посещением служб и пр. Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным: когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио “Да исправится” или “Архангельский глас”[556] — на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям. Мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжанами»[557].

Ничто не указывало, что среди нас растет выдающийся писатель в недалеком будущем. Даже классные сочинения А. П. не были выше уровня средних ученических работ. Во время одной из встреч с А. П., когда он уже был прославленным писателем, он мне сказал:

— Недавно, перебирая бумаги в сундуке, я нашел сочинение, писанное мной в шестом классе гимназии… Без преувеличения скажу, что и сейчас не написал бы на эту тему чего-либо лучшего. А Мальцев (наш учитель словесности) поставил мне обычную мою тройку. Между тем некоторые наши товарищи получили за это сочинение пятерки и четверки. Думаю, что Мальцев эти сочинения лучше понимал; они были ему ближе по духу. Впрочем, — добавил А. П. со своей милой улыбкой, — Мальцев не лишен был остроумия. Ведь он на чьем-то сочинении написал: «Ваше сочинение приводит меня в недоумение. Следует обратить внимание на знаки препинания».

Тяжело А. П. жилось в последние годы учения в гимназии. Он очень нуждался материально и добывал средства к жизни ничтожно оплачиваемыми уроками. Семья его в это время переехала из Таганрога[558].

Нашим товарищем был также А. Вишневский — впоследствии один из талантливых артистов Московского Художественного театра, и до сего дня его украшающий[559]. Я был в Москве и с А. П. пошли в Художественный театр. В антракте мы зашли в уборную Вишневского. Обрадовались встрече и после спектакля посидели в «Большой Московской»[560]. Стали вспоминать Таганрог, нашу молодость, как нам жилось. Вишневский, между прочим, сказал:

— А жизнь не затерла нас: Антон Павлович прославленный, любимый писатель. Вы пользующийся известностью на юге России адвокат. Я один из деятелей лучшего русского театра.

— И не маленький, — добавил Чехов, оглядывая своим задумчивым, милым взглядом крупную фигуру Вишневского. — Так, так, — продолжал А. П., — а я удивляюсь, как наша улица не сделала нас жуликами, грабителями!.. Ведь росли-то мы без умелого присмотра. Можно сказать, сами себя выращивали.

Разбрелись мы по университетам. Несколько нас, таганрожцев, воспитывалось в Петербургском университете. Только один из нас получал средства из дому, а остальные перебивались уроками, изданием лекций[561] и проч. Когда мы узнали, что А. П. занялся литературным трудом и печатается в юмористических журналах, то я думал, что мысль писать подал Чехову наш товарищ П. Сергеенко (известный впоследствии толстовец). Сергеенко не окончил гимназии и рано стал писать остроумные стихи в «Стрекозе» под псевдонимом Эмиль Пуп[562]. Помню, что в разговоре о том, чем прокормимся в университете, А. П. указал на Сергеенко, который «пустячками» выбивает не менее ста рубл[ей] в месяц, что тогда казалось нам большим состоянием.

— Авось, — сказал А. П., — и мы выдавим из себя литературный талант!

К первым своим трудам А. П. относился безразлично. Печатают, платят и слава богу! Он не верил в свой талант, мечтал быть врачом и, чтобы прожить, добывал заработок писанием коротеньких рассказов в юмористических журналах. Старший брат А. П., Александр, печатался в мелкой московской прессе, затем, по рекомендации А. П., попал в «Петербур[гскую] газету», в «Новое время» и «Осколки»[563].

В 1893 году А. П. писал брату своему: «Я газетчик, потому что много пишу, но это временно… Оным не умру. Коли буду писать, то непременно издалека, из щелочки… Не завидуй, братец, мне! Писанье, кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 рублей, которые получаю в месяц, уходят на утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. В семью ухлопывается больше 50 р[ублей]»[564].

Ему рано пришлось поддерживать свою нуждавшуюся семью, которую преданно любил[565].

В другом месте А. П. пишет: «Путь пишущего от начала до конца усыпан терниями, гвоздями и крапивой, и потому здравомыслящий человек всячески должен отстранять себя от писательства. Если же неумолимый рок, несмотря на все предостережения, толкнет кого-нибудь на путь авторства, то, для смягчения своей участи, такой несчастный должен руководствоваться следующими правилами…»[566].

А. П. с свойственным ему никогда не покидающим юмором излагает эти правила и заканчивает: «Получивши гонорар, делай с ним, что хочешь: купи себе пароход, осуши болото, снимись в фотографии, закажи Финляндскому[567] колокол, увеличь жене турнюр[568] в три раза… одним словом, что хочешь. Редакция, давая гонорар, дает и полную свободу действий»[569].

Сам не замечая, юный студент медицинского факультета А. П. все более проявлял свой большой талант. Его писания увлекли не только рядового читателя, но и знатоков литературы и выдающихся писателей того времени. Уже в 1883 году маститый Григорович восторженно и радостно говорил о Чехове: «Талант, настоящий талант, очень еще молодой, а уже чувствую, что литератор».

Письмо Григоровича к Чехову известно[570].

По настоянию своих литературных друзей А. П. издал первый сборник своих рассказов «Пестрые рассказы», в который вошли небольшие рассказы, помещавшиеся в «Стрекозе» и в других юмористических изданиях, и фельетоны «Нового времени»[571].

«Пестрые рассказы» имели исключительный успех. Читатели почувствовали не только что-то большое, но и милое, дорогое им. О Чехове заговорили толстые журналы. В журнале «Русское богатство» критик Оболенский указал, что чеховское творчество просто и жизненно: «Что это за рассказы, — пишет Оболенский, — сколько в них жизни, сколько наблюдательности, сколько юмора и слез, и любви к человеку! Куда он ни смотрит, везде для него является источник творчества»[572].

А. П. производил на людей, знакомившихся с ним, чарующее впечатление. Вот как описывает В. Г. Короленко свое первое знакомство с А. П.: «Предо мною был молодой и еще более моложавый на вид человек с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юношеских очертаний… Простота всех движений, приемов и речи была господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях. Вообще в это первое свидание Чехов произвел на меня впечатление человека глубоко жизнерадостного. Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья, которыми переполнены его рассказы. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему предстоит еще развернуться и развернуться в хорошую сторону. Общее впечатление было цельное и обаятельное… Мне Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные стороны, еще коряво порой и бесформенно, но в котором уже угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста»[573].

Талант Чехова признавали все единогласно, но к тому, на что он направит неопределившуюся большую силу, относились с некоторым сомнением…

Сам А. П. в юную свою пору говорил так о своих писаниях:

— Я писал, как птица поет. Сяду и пишу. Не думаю как и о чем. Само писалось. Я, как молодой теленок или жеребенок, выпущенный на зеленый и светлый простор, прыгал, скакал, брыкался, махал хвостом, мотал смешно головой, смеялся сам и смешил окружающих. Было самому весело и со стороны, должно быть, выходило смешно[574].

Чехова читала широкая публика, и популярность его все более и более росла. Успех свой он принимал как-то грустно, скептически, не без печальной насмешки втайне и над самим собой, и над честь создающим.

По воспоминаниям А. В. Амфитеатрова, он встретил А. П. в дружеском доме в Москве после шумного успеха в Петербурге пьесы А. П. — «Иванов»[575].

— Что вы поделывали в Петербурге? — спросил А. В. Амфитеатров.

— Учился говорить генеральским басом[576].

В 1887 г. Чехов дал свою пьесу «Иванов» театру Корша в Москве[577]. Это первая большая пьеса, написанная А. П. Успех был небывалый[578]. Вот как А. П. описывает спектакль брату своему Александру П. Чехову: «Все, наконец, улеглось, рассеялось, и я по-прежнему сижу за своим столом и со спокойным духом сочиняю рассказы. Ты не можешь представить, что было! Театралы говорят, что никогда не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья и не приходилось слышать столько споров, какие слышали они на моей пьесе…»[579]

Подписывает А. П. письмо с свойственным ему юмором: «Твой Шиллер Шекспирович Гете»[580].

На другой день после спектакля появилась в «Московском листке» рецензия Петра Кичеева, который обзывает пьесу нагло-циничной, безнравственной дребеденью[581].

Спустя два года «Иванов» был поставлен в Петербурге, в Александринском театре. Роли были распределены между лучшими силами труппы. Публика принимала артистов и автора восторженно. Пьеса имела заслуженный и большой успех[582].

Но не только Кичеев из «Московского листка» зло, резко и грубо критиковал писания Чехова, но и некоторые другие критики того времени, среди которых был известный критик Скабичевский, обрушились на Чехова.

Скабичевский писал по поводу сборника А. П. «Пестрые рассказы»: «Вот и г. Чехов — как жалко, что при первом же своем появлении на литературном поприще он сразу записался в цех газетных клоунов. Надо, впрочем, отдать ему справедливость: в качестве клоуна он держит себя очень скромно и умно… Но все это еще более усугубляет чувство жалости тем, что, увешавшись побрякушками шута, он тратит свой талант на пустяки…»[583]

Жестокая критика Скабичевского произвела на Чехова настолько тягостное и болезненное впечатление, что он в течение всей своей жизни не мог забыть о ней.

О русской критике вообще и в частности Чехов всегда отзывался с горечью и негодованием, она много испортила ему крови и несомненно влияла на его здоровье.

В одном из писем к А. С. Суворину он пишет: «Я не журналист; у меня физическое отвращение к брани, направленной к кому бы то ни было; говорю физическое, потому что после чтения Протопопова, “Жителя[584]”, Буренина и проч. судей человечества у меня всегда остается во рту вкус ржавчины, и день мой бывает испорчен. Мне просто больно… Ведь это не критика, не мировоззрение, а ненависть, животная, ненасытная злоба. Зачем Скабичевский ругается? Зачем этот тон, точно судят они не о художниках и писателях, а об арестантах? Я не могу и не хочу»[585].

Нетрудно себе представить содержание критических статей пресловутого Буренина, о котором кто-то сложил четверостишие:

По улице идет собака,

За ней Буренин тих и мил.

Смотри, городовой, однако,

Чтоб он ее не укусил[586].

По поводу критики А. Н. Плещеев, глубоко полюбивший А. П., пишет ему в 1888 году: «Правда, что критики о вас не было ни одной солидной… Но сколько мне случалось слышать от разных лиц — то вас обвиняют в том, что в ваших произведениях не видно ваших симпатий и антипатий. Иные, впрочем, приписывают это желанию быть объективным, немереной сдержанности… другие индифферентизму, безучастию. Но все, и хвалители, и порицатели, признают в вас выдающуюся силу, мастера в пейзаже и тонкого психолога»[587].

В одном из писем А. П. пишет А. Н. Плещееву: «Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не постепеновец[588], не монах, не индифферентист[589]. Хотел бы быть свободным художником и — только и жалею, что Бог не дал силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах, и мне одинаково противны как секретари консисторий[590], так и …[591] Мое святое святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались. Вот программа, которой я держался бы, если бы был большим художником»[592].

К самому себе, в самооценке, А. П. всегда относился с скептицизмом и с строгой критикой. Чувство духовного аристократизма или, вернее сказать, тончайшего благородства делало ему противным не только недостойные нападки критики, но и всякое выдвигание его имени на первый план.

Проходили годы. Талант А. П. все более креп. Чехов стал одним из излюбленных русских писателей.

В 1888 г. Академия присудила А. П. за его сборник рассказов «В сумерках» Пушкинскую премию[593]. По этому поводу он пишет Е. М. Линтваревой: «Это, должно быть, за то, что я раков ловил. Премия, телеграммы, поздравления, приятели, актеры, актрисы, пьесы — все это выбило меня из колеи… Все пропало! Прощай лето, прощайте раки, остроносые челноки, прощай моя лень, прощай голубенький костюмчик… Если когда-нибудь страстная любовь выбивалась из прошлого и настоящего, то то же самое почти я чувствую теперь. Ах, нехорошо все это, доктор, нехорошо!»[594]

Как известно, А. П. был избран Академией в почетные академики[595].

А. С. Суворин писал: «Фантазия его (А. П.) была прямо поразительна, если собрать все те мотивы и подробности быта, которые разбросаны в его произведениях… Все живое, волнующееся, все яркое, веселое, поэтическое он любил и в природе, и в жизни»[596].

Великий Толстой так охарактеризовал творчество Чехова: «Чехов — это Пушкин в прозе. Вот как в стихах Пушкина каждый может найти что-нибудь такое, что пережил и сам, так и в рассказах Чехова, хоть в каком-нибудь из них читатель непременно увидит себя и найдет свои мысли… Я выбрал все понравившиеся мне рассказы и перечитываю их всегда с огромным удовольствием…»[597]

Но не только его рассказы чаровали и не перестают чаровать и в настоящее время. Его пьесы вызывали большое внимание публики. И тем не менее много тяжелого переносил А. П., пока он добился успеха и признания драматурга.

Нельзя без сердечной боли вспомнить, что произошло в 1896 году на первом представлении «Чайки» в Петербурге, в Александринском театре[598].

А. П. Чехов во время репетиций приходил в театр с И. Н. Потапенко, принимал живое, деятельное участие в репетициях. Он беседовал с артистами; делал указания, объяснял и все время твердил:

— Главное, голубчики, не надо театральности. Просто все надо… Совсем просто… Они все простые, заурядные люди…[599]

Чехов был в это время угрюм, на его лице, по словам брата А. П., было ясно написано, что провал пьесы неминуем.

— Не знаю, что мне делать, — сказал А. П. брату, —ролей не знают, меня не слушают и не понимают… Из пьесы ничего не выходит[600].

По словам Е. П. Карпова, бывшего тогда режиссером Императорского театра, на постановку «Чайки» пошло всего 9 дней[601]. А спустя два года на подготовку постановки той же «Чайки» Московский Художественный театр затратил полгода[602].

По словам А. С. Суворина, Ив. Щеглова и других, Чехов беспокоился о пьесе и хотел, чтобы она не шла[603]. Но пьеса пошла в юбилейный бенефис артистки Левкеевой. И в театре разыгрался небывалый скандал. «Такого головокружительного падения пьесы мы не запомним», — писали газеты[604]. Это было какое-то издевательство над автором и артистами, какое-то неистовое злорадство некоторой части публики, словно зрительный зал переполнен был в добрую половину злейшими врагами А. П. Чехова… Особенно злорадствовали строгие ценители и судьи из «пишущей братии»… Тут сводились личные счеты… В статьях «Театрала» впоследствии писали: «Странно все это, если вспомнить, что г. Чехов — один из любимейших современных писателей. Что за неуважение к авторской личности, что за неблагодарность! Злорадство некоторых критиков доходило прямо до цинизма. Они не только осмеивали и поносили новое произведение А. П. Чехова, но восторгались поведением скандалившей публики и усматривали в таком поведении голос истинных ценителей и глубокое понимание интеллигентных зрителей!»[605]

Нетрудно себе представить, как страдал А. П. от незаслуженных обид. Он бежал из Петербурга:

— Не мог же я плюнуть на это представление, — сказал А. П. А. С. Суворину. — Если я проживу еще 700 лет, то и тогда не отдам на театр ни одной пьесы. Будет. В этой области мне неудача[606].

«Пьеса прошла в Петербурге пять раз при полных сборах и при неослабном успехе», по словам режиссера Е. Карпова, но все-таки была снята с репертуара[607]. А. П. Чехов понемногу успокоился, продолжал много писать, хотя здоровье его все больше расстраивалось[608].

Крым, где поселился А. П., не улучшал его здоровье. По поводу приобретения А. П. участка земли в Ялте у меня была обширная переписка с ним[609]. В Ростове-на-Дону управляющим отделением Государственного банка состоял И. Ф. Чернявский[610], который владел большим земельным участком под Ялтой. А. П. просил меня узнать, согласится ли г. Чернявский вырезать небольшое место для постройки дома, и выяснить условия продажи, стоимость и пр[очее]. Нечего говорить, что И. Ф. Чернявский с большой готовностью шел навстречу сделке. За мои хлопоты и усердную переписку я получил от А. П. его рассказы «Каштанка» и мой особенно любимый рассказ «Унтер Пришибеев» с автографами, полными юмора. В октябре 1904 года, во время еврейского погрома в Ростове[611], сгорел мой дом со всем находившимся в нем имуществом. Сгорели и дорогие для меня чеховские строчки.

В это время народился и быстро занял выдающееся положение в театральном мире Московский Художественный театр. Выдающийся артист-художник К. С. Станиславский и блестящий режиссер В. И. Немирович-Данченко стали во главе этого театра. Они поняли и почувствовали глубокую лирику чеховских пьес, по достоинству оценили всю их прелесть и стали просить А. П. дать им для постановки «Чайку». Настояли и уговорили. Волновался А. П., помня происшедшее в Петербурге. Волновался новый театр — удастся ли ему осилить все трудности постановки этой сложной пьесы. А главная забота была о А. П. Чехове, который в это время серьезно заболел и новый неуспех «Чайки» мог гибельно отозваться на его здоровье[612].

После долгой работы постановку пьесы осилили, и она прошла в первый раз при исключительном успехе. Трогательно изложил К. С. Станиславский все пережитое всеми артистами, участвовавшими в этом спектакле: «Но вдруг, после долгой паузы, в публике поднялся рев, треск, бешеные аплодисменты. Наконец мы почувствовали успех и, неимоверно взволнованные, стали обнимать друг друга, как обнимаются в пасхальную ночь…»[613].

Московский Художественный театр явился лучшим истолкователем пьес Чехова и отдал им свои силы и любовь. Художественный театр стал Чеховском театром[614].

Пьесы Чехова ставились во всех театрах России, и всюду «Дядя Ваня», «Три сестры», «Чайка» вызывали восторг публики.

Последняя новая пьеса, поставленная Художественным театром, была «Вишневый сад». Литераторы и друзья Чехова решили чествовать А. П. Чехова 17 января 1904 года. Совпали: день рождения и 25-летие литературной деятельности.

А. П. не любил показных торжеств и даже отказывался приехать в театр, но его уговорили. Для него это действительно было мучительством, и он согласился, сказав:

— Надо, чтобы в России чествовали зрителя.

Бывшие в тот вечер в театре никогда его не забудут. Превосходная, бесконечно трогательная пьеса была поставлена и разыграна с необыкновенной любовью. Сам Чехов производил впечатление тяжко-больного, уже обреченного, вид его ясно говорил о близкой катастрофе. Скромно и строго глядело его бледное лицо. Прием был оказан ему блестящий, вся Россия приняла участие в чествовании дорогого и любимого всеми поэта. Венки, масса подарков, адреса, речи и приветствия, которые А. П. слушал очень внимательно, и лицо его освещалось его мягкой, лучистой улыбкой.

«Юбилей, — по словам К. С. Станиславского, — вышел торжественным, но он оставил тяжелое впечатление. От него отдавало похоронами. Было тоскливо на душе»[615].

С наступлением весны 1904 года здоровье А. П. ухудшилось. 3 июня А. П. с женой, талантливой артисткой Художественного театра О. Л. Книппер, выехали из Москвы в Баденвейлер[616], курорт для легочных больных. Прощаясь с Н. Телешовым, А. П. протянул ему слабую, восковую руку: «Прощайте, — сказал он, — еду умирать»[617].

2/15 июля его не стало.

В своем воспоминании о А. П. Чехове Вл. Ив. Немирович-Данченко, руководитель Московского Художественного театра, пишет: «Большая склонность к общительности, при большой замкнутости, умение отмечать в людях смешные проявления, их наивность, мелочность или пошлость, а вместе… трогательное, благородное, что можно найти во всякой человеческой душе, интерес ко всему, что от жизни и от искренности, и вместе с тем все обострявшаяся в нем нетерпимость к насилию и надутой бездарности; какая-то стеснительность, если кто-нибудь слишком ярко выражает ему свое поклонение; искание простой радости бытия среди простых, живых людей — таким оставался в памяти Чехов»[618].

В 1889 году после большого успеха пьесы «Иванов» А. П. много и тепло чествовали друзья и поклонники[619]. И. Л. Щеглов, возвращаясь с А. П. после банкета, устроенного в его честь, обратил внимание на «странную задумчивость» А. П., и на попрек — «О чем думать после таких оваций!» — Чехов нахмурился и сказал:

— Я все думаю о том… что будет через семь лет?

И с тем же хмурым видом настойчиво повторил:

— Что-то будет через семь лет?[620]

А. П. не верил в свой большой талант, и ему казалось, что через несколько лет — почему-то именно через семь лет — творчество его иссякнет и его забудут. Он ошибся. Его творчество ширилось и сияло, несмотря на тяжелую болезнь, еще много лет, и его не перестают читать и в настоящее время.

На днях мы с удовольствием прочли в «Последних новостях» трогательное сообщение: «Французская пресса возбудила большой интерес к одноактному драматургическому отрывку Чехова “На большой дороге”. Французская критика нашла этот чеховский отрывок на редкость талантливым. Она увидала в нем “необыкновенное богатство драматурга”, насыщенность действием и передвижениями, восхитилась силой “роковой любви”, которая одного героя доводит до полного падения, а другого толкает к покушению на убийство из чувства мести за женскую неверность. Французских ценителей особенно восхищает, что автор сумел все это сконцентрировать в одном акте своей пьесы. Еженедельная французская газета “Кандид” восторженно говорит о Чехове и утверждает, что постановка “На большой дороге” — лучшее, что было в театральном сезоне за истекший год[621]. Публика, в достаточной степени избранная, восторженно принимала пьесу и исполнение. Игра артистов была простая, естественная, до удивления русская[622]. После спектакля публика расходилась взволнованная, почти потрясенная».

В уборной артистки г-жи Ривен — представители французских intellectuels[623], среди них известный поэт, старик с седой бородой, с большими умными и живыми глазами. Он тоже по-настоящему взволнован. Говорит уже не из любезности, а по искреннему убеждению:

— Пьеса замечательная… Вы, русские, недооцениваете ее… Конечно, это маленькая вещь. Я не сравниваю ее с другими у Чехова. На спектакле «Трех сестер»[624] я плакал: настоящими слезами. Чехов — русский гений. И вообще эта поразительная сила в юности вашего народа[625]. Русские — это молодость человечества.

«Что будет через семь лет?» — с грустью спрашивал А. П. Чехов в 1889 году.

Вот что ответил французский литератор и как отнеслась французская публика к писаниям А. П. Чехова спустя 45 лет.