Причины, побудившие меня и Софью Ефремовну бежать из России, изложены в моем «воспоминании» (тетрадь первая, страницы 124–205)[529]. Но мы не могли бы уехать, если бы не следующие обстоятельства. В январе 1919 года мы возвратились из Кисловодска в Ростов, где узнали подробности замужества Женички с Высоцким, семью которого и его самого не знал. Связаться письмом с Женичкой не могли. Вскоре к нам приехала из Одессы Оляша, которая не могла возвратиться к Толе в Петербург[530], подумывала уехать за границу, если большевики окончательно укрепятся в Петербурге. Наш Юра женился на дочери Диамантиди[531], с которым меня связывало давнишнее знакомство. Я был доволен, что жена Юры из хорошего, знакомого мне дома. У нас жили: Алеша с женой, Федя, Аля с детьми, Юра с женой[532]. Мы приютили Е. Н. Дживелегову с дочерью и от времени до времени давали приют нашим друзьям, приезжавшим в Ростов, где квартирный кризис был в то время большой.

Восстанавливалась моя практика после двухлетнего отсутствия. Гонорары исчислялись в астрономических суммах. Деловые люди ошалели от притока дел и капиталов. Злостная спекуляция охватила деловых людей, которые теряли понятие о честной торговле. Главнокомандующий Добровольческой армией[533] жил в Таганроге, а в Ростове обосновались все управления делами армии и сосредоточились поставки на армию. Жизнь кипела, верили в скорую гибель большевиков.

— Пошалили, голубчики, — говорили шутники, — и довольно, пора обратно в подполье.

В Ростове жили весело!

В марте 1919 года меня посетили «управляющие делами Ильи Давидовича Высоцкого», господа Гринберг и Либерман. Они приехали из Константинополя по делам в Новороссийск и Ростов. Либерман сосредоточенно молчал, был солиден, как подобает представителю крупного купца. Гринберг много говорил о делах, «считал на миллионы» и спросил, не могу ли я быть полезным в деле покупки домов в Ростове и Новороссийске, так как «у Ильи Давидовича переисбыт денег, и следует поместить излишки в недвижимые имения в торговых центрах». О моем зяте, Илье Давидовиче, Гринберг говорил с большим уважением и любовью… Как-то он сказал:

— Илья Давидович привык работать, хотя настолько обеспечен, что мог бы жить с своей красавицей женой и сынком в покое и богатстве без дел.

Рад был знать, что Женичка живет в любви и большом довольстве, что муж ее крупный делец, и только грустил, что лишены возможности переписываться с ними.

В ноябре того же года к нам пробралась наша Оляша. Она рассказала о жизни Женички в Одессе, о семье Высоцких, очень богатых людей, весьма известных в Москве «чайных торговцев», и что Женичка счастлива. В том же ноябре к нам пришел приятный гость, приехавший из Рима, где в то время жила Женичка с семьей, отрекомендовался С. С. Сериковым и привез Софье Ефремовне чемодан с подарками нашей дорогой дочки. Приняли гостя радушно, уговорили поселиться у нас, так как в Ростове гостиницы были переполнены. Сериков оказался приятным человеком, много рассказывал нам о жизни наших в Риме и также упоминал о большой деятельности Ильи Давидовича, так как семья Высоцких вывезла из России большое состояние и у них в Лондоне всегда было большое торговое дело.

Большевицкая опасность нас не пугала, хотя Добровольческая армия при ближайшем знакомстве не внушала доверия. Мы тупо верили, что большевики должны погибнуть. Встретили мы весело 1920 год. В нашем доме собралось большое общество, и все надеялись, что в наступающем году жизнь России войдет в нормальное состояние и засияет свободой, творчеством и порядком.

С. С. Сериков стал собираться в отъезд за границу. Наша Ольга тоже решила ехать в Италию к Женичке и там «переждать», пока наступит возможность возвратиться к мужу в Петербург. Она уговаривала Софью Ефремовну и меня уехать с ней. Сериков убедительно доказывал, что Россия погибнет, что большевики одолеют Добровольческую армию и зажиточным классам следует удирать. Я возражал нашей Ольге и Серикову, доказывал неосновательность их опасений, ссылался на невозможность без достаточных средств ехать за границу, чтобы жить на счет зятя, с которым даже не знаком, бросить дом, много имущества, деятельность и стать без ясно видимой причины нуждающимся стариком на иждивении зятя. Помню, что сослался на слова Виктора Гюго: «Революцию должно пережить там, где она вас застает».

Уехала наша Оля к большому нашему огорчению. Первая половина [19]20-го года проходила благополучно. Добровольцы били большевиков и продвигались к Москве. Юра[534] решил вступить в Добровольческую армию. Отговорить его, конечно, не пытался, хотя душевно страдал. Тяжки были проводы. Юра не думал, что его немедленно отправят на фронт. Он меня этим утешал, но ехать пришлось.

Жизнь бурлила. Мне было поручено составить и утвердить устав Русско-греческого банка, который спешно открылся, и я вошел в банк председателем совета. Работы было много, банк соответствовал духу времени и развил большую деятельность. Юра наезжал из фронта, получил Георгиевский крест, но, видимо, в армии не нашел удовлетворения. Действительность оказалась печальной: не было армии, а двигались плохо вооруженные люди, утомленные войной и мало понимавшие, для чего несут тягости Гражданской войны… В декабре [19]20-го года ясно стало, что добровольческое дело гибнет. Отступали и катились обратно в Ростов, Новороссийск, Царицын… 15–20 декабря началось бегство из Ростова в Новороссийск. Ростовцы бросали на произвол судьбы предприятия, дома, имущества и уходили, твердо веря, что скоро возвратятся. Мне некуда было податься с громадной семьей, и я решил остаться. Возвратился больной Юра (начало тифа). Остаться ему в Ростове было немыслимо, и он с женой уехал в Новороссийск. Становилось хуже и хуже. Бежали заправилы банков и увезли остатки ценностей. Мы остались без денег с банковыми книжками.

Я описал печальные дни, когда вошли большевицкие банды, и все пережитое моей семьей и мной до выселения нас из дома чекистами по приказу председателя Чеки Бурова (I тетрадь, стр. 124–205).

В марте получили первое письмо от Женички. Нетрудно себе представить, как мы были счастливы. Оляша, Женичка и Юра уже были в Лондоне. Женичка стала матерью, прислала фотографии мужа и сыночка и настаивала, чтобы мы ехали к ним с Алей и ее семьей. Письма стали получаться часто и звали нас настойчиво. Узнали мы, что жена Юры умерла по дороге в Новороссийск от тифа[535]. Заразилась она, видимо, еще в Ростове, больная уехала с Юрой и погибла цветущая, жизнерадостная молоденькая женщина. Юра перенес тиф и был вывезен в Константинополь. В I тетради (стр. 124–125)[536] подробно описана жизнь наша до выезда и уход за границу.

«Не беспокойся, папочка, — писала Женичка, — если ты дашь Ильюше[537] несколько советов по делам в течение года, то оправдаешь ваши расходы. Ильюша не любит писать, но зовет вас и рад будет, когда вы устроитесь с нами…»

10 сентября 1921 года мы приехали в Лондон. Встретили нас Женичка и ее муж, Илья Давидович Высоцкий, трогательно тепло. Внешность Высоцкого — часто встречающаяся, ничего примечательного не представляла: без конца бритый, малопредставительный, показался мне конфузливым, мало и неважно владел русским языком. Поехали в Брайтон, где жили на даче. Детки Женички очаровательны. Рыжий мальчуган Митя — сильный, подвижный, выхоленный, и крошечная Анночка с чудными глазками. Женичка красива и элегантна. Был час завтрака. Подавал лакей в безукоризненном фраке и белье, готовила повариха, при ней помощница. За детьми смотрели громоздкая представительная англичанка мадам Фай и при ней помощница Дорис. На даче была горничная, вторая, а старшая горничная и мальчик «при доме», как мне объяснила Женичка, остались в доме, в Лондоне. Собственный автомобиль и шикарный шофер.

После перенесенных бедствий в Совдепии я был потрясен штатом прислуги. Прислуга сияла белыми платьями, фартуками, наколками, и мужчины-лакеи тоже были тщательно обшиты. Значит, Высоцкие богаты, заключил я, если в Англии, на чужбине, где жизнь очень дорога, могут вести такой образ жизни.

Мы отдыхали, ели вкусные вещи, ежедневно к данному чаю кухарка выпекала торты и другие сладости. Частые гости наезжали из Лондона, гостили на даче сестры Ильи Давидовича, жена старшего брата и ее дети[538].

Илья Давидович, видимо, был много занятым, почему приезжал на дачу только в субботу. Молчаливый, сдержанный, сосредоточенный, он мне казался человеком «новой деловой складки». Втянуть его в разговор я не мог. Человек он был не моего круга, общих интересов, кроме семейных, у нас не было. Посетили Брайтон Чаманский, которого знал по службе в Азовском банке[539], и молодой адвокат Гальперн, бывший помощником Шефтеля. Меня удивило, что Чаманский состоит во главе двух банков, а Гальперн — член правления. Чаманский был хороший банковый техник, но чтобы он мог стоять во главе банка в Англии и Франции — не предполагал. Гальперна я не знал, в адвокатуре он был совершенно незаметен. Гальперн пыжился, искусственно цедил фразы в разговоре, тянул свою фигурку вверх, чтобы казаться выше ростом, «задавал тон» в кругу Высоцких, которые, видимо, считали его преемником Пассовера и носителем неисчерпаемых знаний, вывезенных из России. Гальперн милостиво отнесся ко мне, даже пригласил посетить его. Глядя на Чаманского и Гальперна, убедился, что за границей, как и в России во время революции, «из говна конфекты делают».

Недели через две после нашего приезда Илья Давидович предложил мне поехать в Лондон, посмотреть великий город и, кстати, купить для себя кой-что необходимое. Поехали. Городская квартира Женички оказалась скромною, и меня удивила неуютность обстановки. Гостиная почти без мебели, стены голые, вид комнаты нежилой. Маленький кабинетик, не имеющий делового вида, скромно обставленная столовая самою необходимою мебелью, в верхнем этаже спальни. Поехали в Сити. Увидел узенькие улицы, старые дома, всюду конторы, банки и еще конторы. Суетились люди, шли господины в цилиндрах и визитках, которые оказались банковыми служащими (так они обязаны одеваться).

— Зайдем к Антону Диамантиди, — предложил Илья Давидович. — Здесь его контора.

Вошли в подворотню, попали в полутемный дворик, свернули в какой-то каменный карман, несколько ступенек вверх, столько же вниз, освещено днем. В конторе, где создаются миллионы, меня любезно встретил Диамантиди, познакомил с представительными джентльменами Эбергардом и Торнтоном. Все надлежаще выбриты, задумчиво серьезны, разговор отрывисто-краткий, деловой.

Илья Давидович:

— Погрузились?

Диамантиди:

— Кончаем через 28 минут.

Илья Давидович:

— Сколько?

— 3250 тонн.

Я млел от уважения к этим явно видным крупным дельцам.

— Вот, Лев Филиппович, — сказал любезно Илья Давидович, — не хотите ли прокатиться в Италию, когда в следующий рейс пойдет наш пароход?

Значит, у них есть пароход! Боже мой, банки, текстиль, «Англо-Азиатик»[540], рейсы… А я, провинциальнейший русский адвокат, беспокоился, чем буду жить, чем займусь… Ясно, что приткнусь к какому-нибудь делу, ибо и терпентин[541] на что-нибудь нужен!

Пошли все завтракать в ресторан под большим домом. Колоссальный подвал залит электричеством, несколько сот человек наскоро питались. Наша компания не торопилась. Эбергард и Торнтон основательно пили, Илья Давидович пил мало, был как всегда серьезен, изредка обменивался с Антоном Диамантиди деловыми фразами. Когда уходили, Эбергард отвинтил набалдашник своей палки и, к моему удивлению, лакей налил в палку (она же бутылка) виски. Какие оригиналы в Англии.

После завтрака мы поехали в «наш банк», где Илья Давидович состоял членом правления. В большом кабинете в большом кресле восседал крошечный Витольд Чаманский — воробей на колокольне собора. Гальперн озабоченно-деловито заходил в кабинет, не задерживался долго — ответственной работы, видно, много. Из банка поехали в текстиль. Там нас принял представительный тихий господин, по виду «лукавый царедворец». Илья Давидович дал какие-то указания, заглянул в какую-то торговую книгу, и мы покатили в контору «Англо-Азиатик». Во всех этих учреждениях Илья Давидович состоял в правлении. Мне стало ясно, почему он дома молчит, почему ищет отдыха в кино и почему читает страшеннейшие и запутаннейшие детективные романы. Наработавшись в Сити, набегавшись с раннего утра до вечера, утомленный головоломными ответственными делами — необходимо отдыхать и отдыхать до следующего утра.

В конце сентября переехали в Лондон, где ближе присмотрелся к жизни Женички и ее семьи. Я плохо спал ночью, засыпал под утро, почему не видел Илью Давидовича. Женичка уезжала часто по своим делам. Детки жили растительной жизнью. Прислуга топталась в небольшом доме, Софья Ефремовна и я много гуляли, осматривали Лондон.

Знакомствами наши похвалиться не могли. Приходили бывшие русские помощники присяжных поверенных Историк и Кругляк. Физиономии аховые, особенно Историка. Оба они, видно, протестовали против войны России с Германией и ушли обходными путями в Англию. Кругляк обслуживал в Лондоне сухопутных пиратов, грабивших Россию, братьев Шалит[542], Эттингона и других. Историк обрабатывал палестинских евреев. Ребята преуспевали. Илья Давидович пренебрежительно относился к этим знакомым, дерзил им, часто говорил:

— Ничего вы не понимаете!

Они улыбались снисходительно, хорошо ели и пили. Бывал известный в России темный делец Мало с бедовой женой. Познакомились с неким Кара, по виду человек неважный, морда подозрительная, отрекомендовали его «биржевик», но вернее «биржевой заяц»[543]. Захаживал доктор Гавронский, родственник Ильи Давидовича. Женичка со вздохом сказала:

— Хороший доктор и человек хороший, но гибнет вследствие страсти к картам.

С особым почетом принимали некоего Хаскеля (вернее, Хацкель) с женой. Банкир, богач, влиятельный человек, по словам Ильи Давидовича.

Потянулись однообразные дни на чужбине. Отсутствие занятий, к которым привык в течение многих лет, полная бездеятельность, незнание языка и явная невозможность чем-либо заняться побудили меня, посоветовавшись с Софьей Ефремовной, поговорить с Ильей Давидовичем, что вскоре выполнил. Оставляю подробности разговора. Илья Давидович спросил:

— Что же вы думаете делать?

Ответил, что решил ехать в Берлин, где в то время проживала большая русская колония и много адвокатов. Присмотрюсь к местной жизни и, надеюсь, найду занятие.

Илья Давидович:

— Вы в беседе с Чаманским указывали на крайнюю необходимость изменить деловую политику вновь открытых банков беженцами-капиталистами, ибо занятие «шанжем»[544] и биржей поведут к гибели вложенных капиталов. Вы говорили о необходимости создать товарные операции и указали, какие именно соответствуют текущему времени и состоянию рынка. Я согласен с вами и не прочь, если хотите, заняться, субсидировать ваши начинания. Поселитесь в Данциге, там ведется большой товарооборот. Посылайте мне сюда товары для комиссионной продажи, в деньгах нужды не будет. Разработайте план дела, пригласите хорошего сотрудника на месте, и заведем большое дело.

Этот разговор меня окрылил. Купцом я не был, но банковые товарные операции знал и был уверен, что с некоторыми товарами, цены которых не подвержены большим падениям, можно будет создать комиссионное дело, если найду хорошего компаньона.

Встретили новый год с тою же незатейливою компаниею. Манерничала жена Кругляка, типичная провинциальная «дрянькокет». Было невесело и незанимательно. Пожили мы еще недолго в Лондоне и в конце января поехали в Берлин, где надеялся найти знакомых и подумать о возможности оборудовать выше намеченное дело. Распрощались нежно с Женичкой и детками. Думали, что летом непременно свидимся. Илья Давидович вручил мне перевод на 100 фунтов, что в то время представляло приличную сумму в Германии, и еще раз повторил насчет дела.

В Берлине устроились в пансион. Скоро встретил моего бывшего секретаря Миндлина, ставшего видным купцом в России, и крупного промышленника, моего хорошего знакомого Унанова[545]. Обрадовался встрече и посвятил Миндлина в «мое начинание». Окрылился и он, зажегся и предложил Унанову купить партию чая Высоцкого на хороших условиях. Унанов покупает 10 000 фунтов чая в упаковке с фирмой, вносит авансом 40 процентов стоимости, уплачивает провоз и пошлину. Чай поступает на мое имя, и Унанов выкупает чай в течение трех месяцев партиями не менее 2000 фунтов. Сейчас [же] написал Илье Давидовичу доклад, указал на выгодность сделки и отсутствие риска, просил срочно ответить, приемлема ли эта сделка. Унанов просил запросить о возможности отправить в Лондон из Риги яйца и мед.

Прошло дней десять — ответа нет. Шлю второе письмо — молчание. По просьбе Унанова телеграфирую — не отвечает. Пишу Женичке, что беспокоюсь, благополучно ли у них и почему не отвечает дорогой Ильюша. Ответила Женичка:

— Ильюша такой оригинал и рассеянный! Он может не прочесть письма, засунуть его в карман и забыть. Он тебя очень полюбил и уверен, что найдет дело. Не торопись, папочка, поживи, отдохни после всего перенесенного в России.

А я подумал, что Илье Давидовичу не понравилось предложение и, как человек занятый большими делами, [он] не счел нужным заниматься пустяками. Женичка писала нам часто, посылала «объятия Ильюши», о делах ни слова, замолчал и я. Стал тихо жить, встретил знакомых и коллег. Жизнь в Берлине была в то время поразительно дешева, и на 5 фунтов в месяц мы отлично устроились.

В марте 1922 года в Берлин приехал Илья Давидович по делам. Радушно встретились. С ним был муж его старшей сестры Фельдзер, которого все звали ласково Манушей[546].

Как-то утром ко мне неожиданно заехал Илья Давидович и спешно просил поехать с ним по делу. По дороге он мне рассказал «о чрезвычайно выгодном деле», в котором хочет устроить меня. Табачное предприятие, имеющее двенадцать лавок в разных частях города и собственный табачный склад. В дело войдет также Фельдзер, которого будет представительствовать очень опытный делец Максим Либерман, и что в правление войду я и Либерман, который приедет из Италии. Внести надо 200 фунтов, которые он мне даст, доходы обеспечены, и мне не нужно искать ничего другого. Спешили, суетились, были в складе, познакомились с ведущим дело Соколовым и еще с кем-то (забыл фамилию). Я подписал соглашение, Илья Давидович дал деньги. Не видел я книг, не видел магазинов, не видел устава общества или другого соглашения. Это, очевидно, знали Фельдзер и Илья Давидович.

В тот же день Илья Давидович уехал, и я стал купцом. Ходил в контору при складе и знакомился с делами. Все мои попытки «войти в управление делом» были пустыми. Порядка не было и быть не могло, так как дело велось главным образом Соколовым единолично. За его спиной стояли несколько еврейских дельцов. Не было и намека на образование правления общества. Приобретение отдельных табачных лавок не было достаточно оформлено. Табаку было много, цены повышались. Я стал настаивать, чтобы лица, входящие в дело, собрались для обсуждения, как вести торговлю в дальнейшем, покупать ли новые табаки, усиленно ли выпускать товары из склада или придержаться. Я получил уклончивые ответы, и меня успокаивали приездом Либермана, который «поведет» все как надо. Я писал Илье Давидовичу, но он, сильно занятый серьезными делами, не отвечал.

Вскоре у меня произошло большое столкновение с моей компанией. Как-то вечером перед запором склада подвезли на двух грузовиках большую партию папирос. Накладной на товар не было, в складе был я и служащий, почему я запретил выгрузку, пока не узнаю, откуда товар, а главное, имеются ли бандероли. Служащий забегал, стал вызывать кого-то по телефону. Привезшие табак угрожали выбросить его на тротуар. Я запер склад и ключ положил в карман в ожидании кого-то, вызванного по телефону.

Вскоре подъехал (фамилию его забыл) молодой еврей-делец, тоже компаньон по делу, и нахально закричал:

— Если немедленно не откроете склада и товар не будет сложен, я вас вытолкаю в шею и ключ вырву из вашего кармана.

Я сдержался и спокойно ответил:

— Если вы позволите себе сказать мне еще какую-либо дерзость и угрожать мне, то немедленно заявлю полиции о привезенном подозрительном товаре без накладной и что мне, члену правления, об этом товаре ничего неизвестно.

Эффект получился неожиданный: я попал в цель. Жулик съежился, замотался служащий, сказав:

— Вы этого не сделаете.

Тут уже я возвысил голос:

— Темные делишки обделываете, быть может, краденый товар или контрабанда, а я и мой капитал в ответе. Я вас вскрою.

В это время прибежал Соколов[547].