Г. Я. Золотухин в течение тридцати пяти лет жил в Ростове, где вел доходное торгово-промышленное дело и чрезвычайно кутливый образ жизни, возглавлял группу человек десять, которые в свободное от занятий время веселились. Большой богач Вальяно, Каялов, Волков и еще несколько человек в [18]80-х годах представляли собой молодежь, а с годами «полупочтенных обывателей» и не прекращали «веселиться» в свободное от занятий время.

История Золотухина такова. В Харькове издавна существовала «Мастерская жестяных дел мастера Я. Золотухина». С открытием Курско-Харьково-Азовской железной дороги (дорога Полякова в то время) мастерская Золотухина стала работать для дороги фонари. У Золотухина было четыре сына. Григорий был третьим. Старшие братья работали в мастерской, а Григорий учился в городском училище. По окончании он поступил на службу писцом в один из отделов железной дороги. Живой, расторопный, веселый, Гришка Золотухин выровнялся и стал красивым, видным молодым человеком. Имея знакомства на железной дороге, он поступил в кондуктора на пассажирских поездах. Молодцевато на ходу поезда выскакивал первым на станциях и последним на ходу отправляющегося поезда садился. Бравый, нарядный кондуктор, располагающая внешность и по природе умный, Золотухин завоевал знакомства с пассажирами. Поезда двигались в те годы медленно, остановки частые, а зимой во время заносов простаивали по многу дней. Заносы были доходной статьей для некоторых служащих дороги. В одну из поездок с перебоями Золотухин познакомился с одним из пассажиров, много разговаривал, и пассажир удивился, почему Золотухин несет маловыгодную службу, что он при своем умении общаться с людьми, располагать к себе и природном уме мог бы лучше устроить свою жизнь. Пассажир оказался инженером, членом торгового дома Эрлангер в Москве. Он пригласил Золотухина приехать в Москву, где он сможет устроиться у Эрлангера, так как люди там нужны. Торговый дом Эрлангер занимался бурением колодцев и устройством мельниц, в которых тогда сильно развивавшийся край — Кавказ и Дон — нуждался.

Золотухин хорошо устроился материально и развивался умственно. Никто не мог бы узнать в этом представительном изящном молодом барине, хорошо владевшем русским языком, предприимчивом в делах, весельчаке в обществе, любителе широко кутнуть сына еврея-жестянщика, бывшего кондуктора железной дороги.

В 1883 году, когда я окончательно поселился в Ростове и занялся адвокатурой, Г. Я. Золотухин жил в собственном небольшом доме на главной улице города. В нижнем этаже помещалась контора и склад мельничных принадлежностей, а в верхнем жил Золотухин с женой и единственным сыном, мальчиком лет пяти.

I

В 1885 году я был приглашен юрисконсультом Вальяно и вошел в круг его деловых знакомых и друзей, в числе которых был Золотухин, особенно любимый. Как я указал выше, кружок Вальяно жил весело, и вообще в богатом Ростове всем жилось хорошо в те годы. Город развивался, называли его «русский Чикаго», приток средств был большой, люди богатели. Я не был клубменом, в карты не играл, но захаживал в клубы, особенно летом, чтобы поужинать и повидать знакомых. Ужины всегда были роскошные, заведовали этой отраслью Золотухин и Д. Н. Петрококино — гурманы. Ужинали всегда человек десять-пятнадцать. Хорошо ели, еще лучше пили, тут же велись деловые разговоры и процветали анекдоты. Балагурил много Золотухин, его шутки вызывали много смеха, его любили.

Как-то Золотухин заехал ко мне.

— Пожалуйста, — говорит, — защищайте меня. Торговых дел у меня немного и редки, а вот личные дела случаются, не выхожу из них. Страдаю, дорогой, от зависти и недоброжелательства людей. Моим поверенным был присяжный поверенный Недзвецкий, но мы повздорили, и он меня обидел, чего простить не могу. В этой истории был замешан Вальяно, и мы с Недзвецким расстались. А так как вы теперь наш друг и покровитель, то не угодно ли обсудить, что мне делать? Бываю я в Екатеринодаре по делам, куда мне, еврею, въезд воспрещен[314]. Никто меня там не спрашивал паспорта, и могло ли закрасться в отеле сомнение, что я не барин, не отставной, по крайней мере, капитан гвардии и православнейший? Жилец я интересный, ибо около меня тратятся деньги. Бываю в Екатеринодаре частенько. Польстился остановиться в новом отеле по приглашению клиента, а там попросили меня заполнить листок опросный. Завтракали, когда мне дали листок. Пишу ответы на вопросы. Вот в графе «Религия» я написал «велосипедист» по созвучию «баптист-евангелист», «меннонит» и другое (велосипеды в те годы не были в употреблении в Екатеринодаре[315]). К моему удивлению, начальство заключило, что я скрыл свое еврейство, незаконно въехал в столицу Кубани, да еще поглумился над полицией. Производится дознание, и по требованию атамана Кубанского войска дело прислано сюда. Полицмейстер задерживает дознание и советует как-нибудь добиться прекращения дела во избежание могущих последовать неприятностей. А главное, — добавил Золотухин, — не знаю, что ответить по поводу «велосипедиста».

Все это он излагал с юмором. Объяснил Золотухину, что уголовного дела нет, а в порядке административном может последовать возмездие. По поводу «велосипедиста» надо сказать: был навеселе, не думал, что опросный листок посылается в полицию, так как впервые мне пришлось видеть таковой, а полагал, что сведением интересуется гостиница.

Спустя несколько дней опять явился Золотухин:

— А знаете, дорогой мой, идиоты взыграли, и я прошу вас поехать в Екатеринодар «притушить глупую историю», ибо не рискую лично ехать. Так как помпадур[316] может арестовать. Мне пишут из Екатеринодара, чтобы я поручил поверенному похлопотать.

Объяснил Золотухину, что вряд ли возможно мне ходатайство, ибо производства с участием адвоката нет и что в данном случае может, пожалуй, помочь местный влиятельный адвокат путем частного ходатайства. Золотухин настоятельно просил меня поехать и сделать возможное. Поехал. В Екатеринодаре вступил в сословие присяжных поверенных бывший председатель Екатеринодарского суда Владимир Иванович Конатов, действительный статский советник. К нему я обратился с просьбой дать совет, как помочь. Похохотал Конатов и сказал:

— Всеконечно надо помочь первому велосипедисту в Екатеринодаре. Погостите у меня денек, буду рад. С детьми моими познакомитесь. Да вы переселяйтесь ко мне, у меня «адвокатский заезжий двор».

Действительно, дом оказался интересным. Расположен в большом саду, громадный зал, среди которого бассейн с фонтаном, много растений, хорошая мебель, рядом столовая, в которой свободно может расположиться до тридцати человек. Масса комнат, большая канцелярия и три комнаты для гостей. Конатов был богат, имел очень большую практику, умный, сведущий юрист, гостеприимный, любитель кутнуть, вдовец. Жил широко, его любили и уважали. После этого знакомства я вошел в семью Конатова, бывал частым гостем, а с образованием Новочеркасской палаты мы заседали в совете присяжных поверенных как члены совета[317].

Возвращаюсь к делу Золотухина. Конатов оказался большим другом атамана. Он заехал к нему, и атаман решил, чтобы Золотухин пожертвовал для бедных детей интерната 100 рублей, которые я тогда же внес. Золотухин был весьма рад исходу дела.

Лет через пять в Екатеринодаре была красивая выставка, на которой фирма Эрлангера выставила мельничные принадлежности в красивом павильоне. Все это должен был оборудовать Золотухин, и я получил для него разрешение на временное пребывание в Екатеринодаре. Атаман расспрашивал Золотухина о мельницах, именуя его «велосипедистом». Когда Золотухин познакомился с Конатовым, то закатил завтрак и привел ярмарочный цыганский хор в отдельный кабинет гостиницы. Сошлись они прочно и наезжали друг к другу «помотаться».

II

Вскоре Золотухин опять явился ко мне.

— Не везет мне, дорогой мой, — как будто с грустью сказал он. — Зовет следователь, вот и приглашение.

Посмотрел я повестку и сообщаю, что он обвиняется в оскорблении чиновника при исполнении обязанностей службы[318].

— Ну, где же справедливость? — вопросил Золотухин. — Да я в жизни собаки не обидел, и вдруг — целого чиновника… Недоумеваю, в чем дело!

Разъяснил, в чем будет заключаться допрос и прочее. Затем он мне сообщил, что помощник пристава обвиняет его в нанесении обиды словами и в грубом вмешательстве в его распоряжение, когда он из маскарада удалял скандалившего акцизного чиновника[319]. По словам Золотухина, следователь задал два вопроса, почему, надо полагать, дело чепуха. А месяца через четыре пришел с обвинительным актом. По словам свидетеля городового, Золотухин сказал помощнику пристава:

— Держи морду, я тебя буду бить.

Размахивал руками и не позволил вывести из зала скандалиста.

Пошел защищать. Установил, что Золотухин, увидев, как резко толкал помощник пристава какого-то чиновника, предложил помощнику пристава не совершать насилия, сказав:

— Времена Держиморды[320] прошли, бить нельзя.

А городовой и помощник пристава решили, что Золотухин сказал:

— Держи морду, я тебя буду бить.

Золотухин, как член клуба, вправе был не допускать, чтобы гостя клуба насильно вытаскивали на лестницу, для чего не было серьезного повода, ибо подвыпивший чиновник добродушно протанцевал немного один. Протокол полицейские составили в отсутствие Золотухина и записали по своему усмотрению нужное для обвинения, а господин следователь не счел нужным допросить свидетелей, которых указал Золотухин. Суд оправдал.

III

В указанной компании изредка появлялся агент Русского общества пароходства[321] Илья Михайлович Симков, грузноватый господин, в компанию не вносивший и «лепты оживления». Золотухин заметил, что Симков занят своею наружностью и считает себя обаятельным, почему стал звать его Адонисом Михайловичем, вызвал его на откровенность по части «сокрушения сердец дамам» и забавлялся.

Как-то Симков пришел не в духе.

— Что с тобой, Адонис? — спросил Золотухин.

— Похварываю, брат. Доктор велит принимать какое-то месиво и гулять побольше.

— А ты плюнь, Адонис, не верь. Выпей холодной водочки со шкалик, закуси хорошо, потом поедем к Чарахчианцу (шантан), примешь порцию «бабца» и будешь здоров и неотразимо красив, как всегда.

После этого Золотухин объявил компании, что лечение Адониса принимает на себя и прежде всего пошлет его гулять. Золотухин написал Симкову горячее объяснение в любви от неизвестной армянской дамы, которая просила его верить в чистую любовь и пригласила познакомиться, для чего просит к собору в Нахичевани вечером такого-то дня, а если муж в этот день не уйдет из дому, то в субботу после всенощной обязательно встретить и подвезти. Гулял Симков долго около собора на большой площади и прилегающей улице первый день и в субботу, почему опоздал к обычному ужину. Неудавшаяся встреча с прелестной незнакомкой нагнала маленькое недовольство. Золотухин оседлал своего любимого конька — вышучивать. Начались вопросы:

— Адонис, а ты посвежел. Слушаешься доктора? Гуляешь, воздух глотаешь? Где был? — и так далее.

Компания веселилась за счет Симкова, а он не замечал, пил и ел, молчал, думая «о влюбленной даме». В тот же вечер компания поехала в шантан, где у них был кабинет-ложа. К ним присоединились местный окружной генерал, полицмейстер и товарищ прокурора Турунов. Выпивали. Дебютировала приехавшая «этуаль»[322] Гильда Брок, по афише несравненная красавица. Оказалось, действительно красивая, изящная, подвижная певичка. Компания решила пригласить ее отужинать, откомандировав заведующего шантаном. Приготовили для нее цветы и чинно встретили. Певичка хорошо владела немецким языком и слабо французским. Вальяно, Турунов владели французским, а Золотухин немецким, почему беседа кое-как склеилась. Певичка, как мне передали, оживилась, найдя в дальнем, чуждом ей городе такое хорошее общество. Золотухин принялся «накачивать» ее напитками, заговорил о будущем времяпрепровождении и что компания желает, чтобы она была довольна пребыванием в Ростове. Золотухин предложил ей принять «маленький талисман», который заставит ее непременно с ним встретиться. Она согласилась. Тогда Золотухин вынул из бумажника сторублевый билет и, к удивлению певицы, тщательно разрезал сторублевку пополам. Одну половину он дал певице, а вторую спрятал.

— Теперь, — сказал он, — нас потянет друг к другу. Когда вы захотите получить вторую половину, то позовете меня.

Эта выходка еще более развеселила общество. Молчал, кисло улыбаясь, Симков, не понимавший, о чем говорят, так как не владел языками. Певица обратила внимание на выхоленное лицо Симкова и спросила Золотухина, почему этот господин так грустен, не умерла ли у него бабушка? Золотухин перевел Симкову так:

— Адонис, она просит передать тебе, что давно не встречала такого милого лица и что она сожалеет, что ты уделяешь ей мало внимания, так как видно, что ты скучаешь по своей возлюбленной.

Симков ответил, что он вообще никогда не видел такой красавицы и что в ее присутствии забудешь свою возлюбленную. Золотухин переводил:

— А наш друг говорит, что уже встречался с вами, но вы его забыли.

К общему удовольствию перевод собеседования принял игривый характер. Певица насторожилась. Симков, не подозревая подвоха, просил передать, что согласился бы отдать десять лет жизни за один ее поцелуй. Золотухин перевел:

— А он утверждает, что ужинал с вами в Москве в «Эрмитаже»[323], а потом у вас вышло недоразумение в нумерах «Эрмитажа».

Певица крикнула:

— Он лжет! — плеснула в лицо Симкова стакан красного вина, перегнулась через стол и размахнулась, чтобы ударить.

Ошеломленный Симков схватил ее за руку и отбросил от себя. Певица упала, схватившись за стол, часть посуды разбилась, певица неистово истерически закричала о помощи и впала в истерически-пьяное состояние. Всполошилась в зале публика. Из кабинета ушли генерал, полицейский и товарищ прокурора. Так как во время крика певица хваталась за горло, Вальяно и Золотухин оборвали воротник ее платья и почему-то облили женщину холодной водой. Подбежавшие любопытные, увидев оборванную, облитую, кричащую певицу, сочли, что пьяная компания избивает женщину. Поднялся скандал, но находчивый дежурный пристав разъяснил, в чем дело, и публика решила, что «шансонетка» излишне хлебнула и «закатилась». Успокоили певицу, увели за кулисы, а компания уныло все же досидела до закрытия, причем Симков все недоумевал:

— Да с чего она, стерва, на меня взъелась?

Золотухин разъяснил:

— Эх ты, Адонис, влюбил в себя невинную девочку, напоил ее, она тебя заревновала.

Разъехались. Дня через два после сего в местной газете явилась заметка «Как наша золотая молодежь веселится». Фамилии не были указаны, событие переврано: был-де афинский вечер[324] с избиением «белых рабынь», протестовавших против грубого обращения; заварилась каша.

Вскоре я был приглашен на завтрак к Вальяно, где были все участники печального вечера, кроме Симкова. Рассказали мне вышеизложенное и поставили вопрос, как обойти необходимость составить полицейский протокол.

— О чем? — спросил я.

— Да за нарушение тишины в публичном месте, по крайней мере.

Я высказал мнение, что если женщина впала в истерику, если ей было больно и она кричала, то это неумышленно и за болезненное состояние не наказывают. Остальные присутствовавшие тоже не совершили проступка, ибо неуместная шутка в своей компании не проступок и сама по себе не нарушила публичной тишины. Товарищ прокурора сказал:

— Да, пожалуй, вы правы. Привлекать некого и не в чем.

По моему совету пристав составил протокол, из коего следовало, что певица впала в истерику.

Прошло несколько дней. Ко мне явились Симков и Золотухин. Не без юмора Золотухин держал повестку мирового судьи прижатой к груди. Симков хмуро подал свою.

— Вот, — сказал Симков, — деловые серьезные люди, ворочающие миллионами, а черт знает чем заняты вечерами, чем развлекаются. Прямо стыдно. Зовут меня как скандалиста к мировому. Могу еще и службы лишиться, а главное, не знаю, за что. Меня оскорбила девка, и меня же к мировому тянут.

— Не скули, Адонис. Видите, и меня за компанию тянут.

— Ты что-то неверно наболтал по-немецки, иначе не произошла бы история, — сказал Симков. — Так будьте любезны, Лев Филиппович, защитите меня, а если в печать попадет дело, то придется отписываться правлению.

Посмотрел повестку Золотухина и увидел, что его вызывают свидетелем. Объяснил пришедшим, что прочту дело, составил для Симкова доверенность на мое имя, так как он не желал фигурировать на суде. Симков не знал, что Золотухин вызывался свидетелем. Жаловалась Гильда Брок на публичное обесчещение ее Симковым, оскорбление действием и насилием. Поверенный ее, частный поверенный Тихомиров, нагромоздил нелепое прошение-жалобу: обвиняет Симкова в «публичном клеветническом оскорблении чести женщины», оскорблении действием (толкнул) и насилием (схватил за руку).

Разъяснил Золотухину, что он ни при чем и вызывается как свидетель.

— Черт знает, — сказал он, — не понимают люди шутки, а эта дурища обрадовалась приятному обществу и надругалась.

В назначенный день явились к мировому. Были приняты меры, чтобы отчет не попал в местную газету. Я заявил условное ходатайство о допросе Вальяно и Каялова в зависимости от хода судебного следствия. Я не признал Симкова в чем-либо виновным, пояснил, что он не владеет немецким языком, почему не мог беседовать с обвинительницей и оскорбить ее, что она в прошении ссылается на господина Золотухина, который ей переводил то, что говорил Симков. Показание Золотухина поставило судью в тупик, ибо Золотухин дословно передал все, что Симков просил сказать Гильде Брок в ответ на ее шутливо-любезное обращение.

Судья:

— За что же жалобщица оскорбила господина Симкова и подняла скандал?

Золотухин:

— Быть может, господин судья, я плохо перевел и по недостаточному знанию языка ввернул какое-нибудь щекотливое словцо от себя. Был веселый ужин, и я мог сболтнуть что-либо, показавшееся обидным.

— Выходит, — сказал судья, — что потерпевшим является господин Симков и надо признать его на редкость доброе отношение к взбалмошной женщине.

По моему ходатайству были допрошены еще два свидетеля, подтвердившие показание Золотухина. Судья в определение об оправдании Симкова включил сочувствие «пострадавшему Симкову по очевидной вине неприсяжного переводчика». Золотухин получил свидание с Гильдой Брок, пригласил ее получить вторую половину сотенной бумажки. Говорили, что он уплатил ей за моральные убытки. Симков долго избегал общества Золотухина. Помирились!

IV

Летом, как я сказал выше, когда семьи разъезжались на дачи и в курорты, клуб являлся единственным местом, где можно было посидеть в хорошо содержащемся саду, послушать прекрасный симфонический оркестр, встретить большое общество и вкусно кормиться. «Соломенные вдовцы» после делового дня собирались в клуб, где засиживались допоздна во время тяжко-душных вечеров, которыми отличался Ростов.

Около компании Вальяно — Золотухина в такие дни собирались многие, чтобы вкусно поужинать, а затем по заведенному обычаю поехать пить кофе, ликер и стаканчик шипучего к Чарахчианцу (шантан). Изредка из шантана ездили за город в армянский монастырь, в прилегающем парке которого был ресторан.

Как-то в компанию попал А. А. Сканави, один из представителей крупной экспертной конторы «Братья Сканави», человек семейный, державшийся «гордым аристократом», немолодой. Золотухин поиграл в винт до ужина со Сканави и подшепнул Вальяно:

— Затянем аристократа поужинать?

Вальяно, по его словам, не любил Сканави, называл его «индюком», почему возразил:

— На чёрта он тебе нужен?

— Да надо посмотреть, какой он, когда выпьет. Зови его.

Пригласили.

Сканави снисходительно согласился. Золотухин и Ко стали «накачивать» Сканави, который поддался и развеселился. Закончили ужин и предложили Сканави ехать в шантан. Сканави слабо упирался. Золотухин по обыкновению шутил, восторгался, как молодецки Сканави пьет и что он никогда не предполагал, чтобы гордый, недоступный на вид Сканави был приятнейшим собеседником и собутыльником.

— Едемте в шантан! Увидите высший свет, изящнейших дам и без хлопот и душевных волнений имеете возможность приехать холостым и уехать женатым.

Я в этот вечер ужинал со всеми, но шантана никогда не посещал. Не потому, чтобы я был таким пуританином, а мне претило это «будто искусство»[325]. Мне было не по себе там, я скучал. Пить не умел, по словам Золотухина, «натура не принимает». Засиживаться до утра не мог, ибо всегда был занят и должен был иметь свежую голову. Обычно, не прощаясь, незаметно уходил. И в этот вечер ушел. А закончился вечер так.

Несколько певичек всегда заходили в ложу-кабинет Вальяно, среди которых была миловидная Дунечка, готовившаяся перейти в оперетту. Дунечка понравилась Сканави. Он стал с нею любезничать. Дунечка кокетничала с незнакомым господином, внушавшим своим барским видом «интерес». Золотухин по обыкновению «веселился»: пил за здоровье «нареченных», просил Дунечку не забывать его, когда она станет княгиней… Веселились. Часа в два ночи решили на часик поехать в армянский монастырь, отдохнуть от городского зноя. Пригласили барышень. Поехали несколько экипажей парных и одиночки. Сканави поехал с Дунечкой. По словам Дунечки, все экипажи обогнали их и, когда выехали в степь, Сканави стал приставать к ней, обнимать. Она отбивалась и нечайно ударила его локтем в нос и сшибла шляпу. Сканави остановил экипаж и пошел искать шляпу, которую не нашел, а из носа пошла кровь. Подойдя к экипажу, Сканави скверно выругался, пьяно обозлился и крикнул:

— Сходи, сволочь, к чертовой матери, а не то набью тебе морду.

Вышколенный лихач сидел монументом на козлах:

— В эти и иные дела не суемся.

Дунечка испугалась, соскочила. Сканави уехал, оставив ее одну в степи. Взволнованная, испуганная, побрела в город. У железнодорожного переезда напали собаки. Дунечка подняла крик, на который вышла из сторожевой будки сторожиха, оказалось, добрая женщина, пожалела Дунечку, проводила до города и посадила на извозчика. Когда Сканави подъехал к саду один и объявил, что он «эту стерву согнал», когда на лице Сканави увидели размазанную кровь, а голову без шляпы, то Золотухин объявил, что произошел «драматический этюд» и что надо ехать искать «убиенную отроковицу Евдокию Шантановну». Обращаясь к Сканави, Золотухин сказал:

— А знаете, князь, вы напрасно погорячились. За молодую принцессу может заступиться рыцарь из хора Чарахчианца и учинить вам пренеприятный инцидент.

Сканави, по словам компании, расстроился, быстро протрезвел, к нему приставали с шуточками, ему стало не по себе, и он один уехал домой.

Как я узнал, на следующий день «компания» специально поехала в шантан для расследования вчерашнего происшествия с Дунечкой. Нашли ее грустненькой. Жаловалась на «этого сволоча», испортила туфли, чулки, шляпку и платье, да еще плакала, да еще голова болит, и закончила укором:

— Как вы могли такого познакомить, да еще расхваливать? А он вот какой. Ну пусть еще сюда придет, так уж я ему покажу, хоть пусть службы лишусь!

Посоветовавшись, решили: Вальяно платит за платье, Золотухин за туфли, остальные за все прочее. Золотухин настаивал, что она со страху штанишки испортила. Дунечка развеселилась: получила стоимость вещей с излишком, и вещи еще годны. Успокоилась. Но компания решила «обработать Сканави», возмущенная бесчеловечным обращением с беззащитной девушкой.

Дня через два я был по делу в конторе Вальяно. Движение там всегда было большое, работа шла напряженно, ибо грузка пароходов, поступление хлебов, постоянные телеграммы и прочее вызывали спешность. Очередь ожидающих Вальяно по делам в этот день была большая, но я проходил в кабинет другой дверью. Поговорили по делу. Вальяно направил меня в иностранный отдел, где получу нужные сведения, а когда я уходил, то он весьма деловито сказал:

— Да, если Сканави будет у вас, то скажите ему, что против него не возьмете дела. Больше ничего.

Удивило меня, как человек, серьезно занятый, не забывает вздорных историй.

Действительно, Сканави был у меня в тот же день. Видимо, взволнованный и сконфуженный, Сканави спросил, принял ли я против него «это неприятнейшее дело». Я ему сказал, что не знаю, о каком деле он говорит. Если об истории с певичкой, то я такого дела против него не возьму. Но пояснил ему, что адвокатов много и кто-либо другой предъявит обвинение, почему лучше всего постараться замять эту историю, а сделать это может только Вальяно. Он и Золотухин уговорят девушку не делать скандала, «дадите ей денег, и думаю, что это единственный исход». Горячо благодарил меня и решил ехать «к ним», как это ни неприятно. Осунулся, бедный, за эти дни. Мировой, шантанная девица, пьяное похождение, строгая супруга, семья, общественное положение — прямо гибель! Видимо, Золотухин и Ко хорошо пуганули Сканави.

В клубе Золотухин с особым восторгом, захлебываясь, рассказал мне, как обрабатывают Сканави и что я окончательно его добил каким-то советом:

— Угощает он нас утром и вечером, а мы будто ведем переговоры с Дунечкой о мире, а она, стервенок, закусила удила и одно твердит: «Пусть, сукин сын, посидит под арестом, да еще в газете прочитаю!»

Сканави потерял от волнения пуд жира — не надо ехать в Мариенбад. Будет, аристократ, знать, как обижать беззащитную девушку! А Дунечка забыла о происшедшем, выбрыкивала на сцене и не знала, что творится за ее спиной от ее имени.

На шестой-седьмой день пришли к заключению мира. Она требовала 5000 рублей, но ее сбили, и она согласилась получить 1200 рублей, из коих 200 рублей отдаст своему адвокату. Сканави отдал Золотухину деньги, и по просьбе последнего я составил расписку на имя Сканави, которую Дунечка должна собственноручно написать. Расписку передали мне.

Спустя несколько дней ко мне явилась миловидная особа, оказавшаяся Дунечкой, пришедшая благодарить меня по указанию Золотухина. Пояснил ей, что в действительности ничего для нее не сделал. Но девица коварно улыбалась и сказала, что Григорий Яковлевич сказал ей «все» и что она пришлет мне подарок своей работы. Приятное времяпрепровождение со Сканави все забыли.

Прошло месяца два-три, когда Золотухин пришел ко мне с письмом от поверенного Сканави, Г., который приглашает явиться для переговоров о деле, которое ему поручено.

— Недоумеваю, в чем дело, — сказал Золотухин. — Разрешите ответить, чтобы господин Г. обратился к вам как моему поверенному.

Я, конечно, дал согласие, и моя встреча с Г. состоялась. Типик Г. был неважный — напоминал собачонку, которая без лая рвет штаны. Малосведуший, малословесный, недоброжелательный, жадный до денег, невзрачной наружности. Г. отталкивал от себя, Г. не любили товарищи.

Позвонил ему, получил от него официальное письмо, и встретились.

— Мой доверенный, господин Сканави, поручил мне начать дело против господина Золотухина по обвинению в шантаже и в вымогательстве денег более 300 рублей. Господин Золотухин, узнав, что господин Сканави будто оскорбил певичку из шантана, угрожал процессом, который мог оскандалить господина Сканави, сказал, что девушка обратится к вам. Сканави был у вас, но вы, оказалось, дела не взяли, ибо к вам и не обратились.

Жевал Г. о моем благородном отказе принять дело, но все же советовал лучше как-нибудь закончить. Оказалось, что Золотухин получил 1200 рублей в свою пользу и, кроме того, господин Сканави израсходовал до 1000 рублей.

— И мы требуем, — закончил Г., — чтобы господин Золотухин возвратил 2000 рублей, уплатил мне гонорар и чтобы он непременно извинился перед Сканави в присутствии всех тех лиц, которые участвовали в ужинах, устроенных Золотухиным за счет господина Сканави.

Выслушав это нелепое и гнусное обвинение, я сказал, что передам Золотухину.

— Но, — добавил Г., — буду ожидать ответ три дня, а потом подам жалобу прокурору.

Вызвал Золотухина и передал ему все сказанное Г. Мне приходилось видеть обозлившихся людей, но Золотухин испугал меня. Поднявшись во весь свой большой рост, сжав кулаки, он хрипло сказал:

— Какое счастье, что Г. не лично мне сказал все это. Я способен был бы убить. Меня обвинять в шантаже! Я присвоил 1200 рублей! — И он злобно-дико расхохотался.

Я его успокоил насколько было возможно и спросил, как это обвинение могло создаться.

— Недоумеваю, — ответил он. — Но думаю, что кто-либо неумело высмеял историю про Сканави, а он, подлец, додумал вместе с Г.

— Ну что ж, — сказал я, — ведь записка Дунечки хранится у меня. Сканави не пришел за нею. Покажем записку, и делу конец.

— Нет, — решительно ответил Золотухин. — Пусть подает жалобу, я ему «кровь пущу». Он получит свое как следует. Дунечка служит в оперетте в Харькове, остальное сделается, а за жалобу я его привлеку. Ничего не отвечайте. Пусть подает. Я теперь взволнован. Разрешите заехать позже, а пока напишу Дунечке.

Г. я ничего не сказал, а когда он меня спросил через три дня ответ, то сослался на Золотухина, которому я передал угрозу Сканави.

— Что ж, самому мне спросить господина Золотухина или вы получите ответ?

— Но ведь молчание в данном деле есть ответ. Вы дали срок три дня и не получили ответа. Значит, вы вправе действовать. Но обдумайте.

— Хорошо, — промямлил Г. — Я снимаю с себя нравственную ответственность за дальнейшее.

Через несколько дней пришел Золотухин и дал мне прочесть заказное письмо Дунечки. «Возмущена до пупа» и:

— Вот что, дорогой, милый Григорий Яковлевич, я знакома с большим здешним адвокатом и рассказала ему всю историю и прочла ваше письмо. А он сказал: таких негодяев, как Сканави, надо наказывать. Он велел послать моей маме сделать доверенность, и она подаст за меня жалобу, за мою обиду, как я в несовершенных летах. А вы пришлете фамилии свидетелей — той женщины и лихача. Мой адвокат все сделает, а я, что нужно, напишу вам. А Сканави за клевету на вас сядет в тюрьму, сказал адвокат.

Вкратце получилось следующее. От имени матери Дунечки поступила жалоба на Сканави мировому судье, в которой сказано, что Сканави, хотя уплатил несовершеннолетней ее дочери 1200 рублей за убытки, но этим вина его в бесчеловечном оскорблении не погашается, почему жалобщица, описывая в сгущенных красках кутеж Сканави в шантане, приглашение на невинную прогулку за город, гнусное нападение и расправу за сопротивление, просит осудить «кутящего безобразника». Свидетели: сторожиха, лихач, Золотухин и другие. Золотухин подал прошение прокурору о выдаче ему копии прошения Сканави, каким он обвиняет его, Золотухина, в шантаже и прочем. Прокурор ответил, что дело передано судебному следователю. Золотухин обратился к следователю, который постановил выдать копию после допроса жалобщика. Следователь по обыкновению не торопил производство, а в это время мировой судья назначил дело и слушание и послал Сканави повестку. Сканави передал повестку Г., который, прочитав жалобу, ахнул, списал ее и понес сюрприз Сканави, объяснив ему, в какое положение он попал. Говорили, что Сканави впал в обморочное состояние, а придя в себя, обвинял Г. в неумелом освещении дела. Явились оба ко мне. Растерянный Сканави и грустный Г. Опускаю подробности беседы. Я был возмущен жалобой Сканави. Неслыханная наглость — обвинить Золотухина в присвоении 1200 рублей путем шантажа. Высказав Сканави, что его ожидает в лучшем случае за жалобу, ибо Золотухин не оставит дела, я напомнил о жалобе матери Дунечки. Сканави все твердил:

— Я не переживу, я не виноват, меня уверили, виноват и наш адвокат Г., который считал вину Золотухина доказанной. Что делать? Что делать? Помогите!

Г. решил, что надо подать прошение о прекращении дела против Золотухина, но я его огорчил сообщением о просьбе Золотухина получить копию жалобы и состоявшемся постановлении следователя.

Побежал Сканави к Вальяно, к Кундури, и начались действительные просьбы, чтобы Золотухин «плюнул» на дурака. Опять пошли ужины с совещаниями. Закончили: Сканави внес 5500 рублей, из коих 2000 рублей послали матери Дунечки, 200 рублей поверенному матери в Ростове, а 3300 рублей Золотухин раздал от своего имени в разные благотворительные учреждения.

Так веселились в Ростове в [18]90-х годах. Дунечка прислала мне вышитую сорочку шелками — Золотухин ее уверил, что летом ношу рубаху навыпуск и поддевку. Гонорар я получил изрядный «за разговорцы», и Сканави прислал ящик вина из Марселя.

Чтобы закончить цикл дел Золотухина, я остановлюсь еще на трех делах. В теперешней жизни не встретить такую компанию. Какое нужно было иметь настроение, чтобы наряду с большой деловой жизнью заниматься всяческими пустяками и часто создавать себе и другим неприятности! Золотухина нельзя считать «пакостником по натуре». В общем он был деликатен и даже несколько конфузлив. Каялов говорил:

— У Гришки (Золотухина) селезенка играет, много внутренней игры, нужен выход.

V

Жил в Ростове Кариг Андреевич Титров, попросту все его звали Карпушей. Неприглядный по внешности чудак с ужимочками, всегда куда-то спешит, запущенный какой-то, говорил обо всем особым своим выработанным стилем. Непонятно было, как этот человечек мог вести дела, быть представителем крупных заводов, котельного и трубопрокатного, образовать торговый дом «К. Титров» и сколотить приличное состояние. Вальяно и Золотухин, любившие чудаков, приблизили Карпушу (он был родственником Каялова) и потешались. Карпуша был холост, и трудно было представить, какая армянская девица польстится на Карпушу. Но к немалому удивлению знакомых и родных, дочь небогатого армянина (весьма приличная семья), недурная собой, была объявлена невестой. Карпуша внешне «почистился» и в ожидании свадьбы был особенно озабочен. Нетрудно себе представить, что по этому поводу выделывал Золотухин. Карпуша улыбался, показывая черные зубы, и томно закрывал воспаленные веки. Справили мальчишник, состоялась свадьба, и Карпуша временно исчез из клуба. Наступило лето. В июле вся компания появилась в Кисловодске, где кутили, хорошо ели кавказские блюда и развлекались курортной жизнью.

Должен указать, что управляющим Владикавказской дорогой в то время был действительный статский советник инженер Иван Дмитриевич Иноземцев, большой барин, кандидат в Экспедицию путей сообщения[326]. Лето он проводил в Кисловодске, на собственной даче.

«Компания» обедала в больших кабинетах в курзале. Собралось человек десять.

Неожиданно вошел Карпуша. Стало шумно. Золотухин забалагурил по поводу брачного положения Карпуши, но последний вяло поддерживал разговор.

— Что с тобой, Карпуша? — спросил кто-то.

— Да вот такая неприятность — жена стала нездоровая, надо срочно ехать в Ростов. Поехал на вокзал записать купе, а начальник станции объявил, что у него нет купе и только может будет через четыре-пять дней. Прямо заехал сюда спросить, нет ли среди вас кого-нибудь, кто поможет. Я боялся дать взятку, а кассир говорит, что купе записывает только начальник станции.

Золотухин:

— Хорошо, что заехал. Я тебе сейчас все устрою.

Подмигнув Вальяно, Золотухин подошел к столу, где стоял телефон, снял трубку, но нажал незаметно рычажок и стал говорить «впустую».

Золотухин:

— Пожалуйста, барышня, квартиру управляющего дорогой Ивана Дмитриевича Иноземцева. Благодарю вас.

Золотухин:

— С кем говорю?

— …………

Золотухин:

— Очень рад. Позвольте представиться: Титров Кариг Андреевич… Не Петров, а Титров, глава торгового дома К. Титров, представитель котельного и трубопрокатного заводов.

— …………

Золотухин:

— Да вот к вам, ваше превосходительство, маленькая просьба. Изволите ли видеть, жена занедужила и надо вести в Ростов, а начальник станции не дает купе. Будьте милостивы, прикажите дать мне купе на сегодня или на завтра.

— …………

Золотухин:

— Знаю, что это дело начальника станции, но я именно обращаюсь к вам как управляющему…

— …………

Золотухин:

— Почему же нельзя с вами говорить по этому поводу? Извините, ведь не мы для вас, а вы для нас.

— …………

Золотухин:

— То есть как — не желаете разговаривать? Вы должны…

— …………

Золотухин (повышая голос):

— Что такое? Я — болван? Ах ты, сукин сын, сволочь проклятая, … мать! Сам болван!

Стукнул трубкой об рычажок и, будто сильно взволнованный:

— Вот хам! Смеет так разговаривать со мной, воображает, что я испугаюсь! Статский генерал — важное кушанье! Будет знать, как надо обращаться с публикой, сукин сын!

Компания застыла. Вальяно улыбался, еще кой-кто сообразил шутку Золотухина, но Каялов, родственник Титрова, внушительно сказал:

— Да ведь ты ругался от имени Карпуши, и на голову его может обрушиться неприятность.

Взволновался Карпуша:

— Как так? Ты смел так ругаться, а я буду отвечать?

Золотухин (грустно):

— Ах, черт возьми, история вышла постыдная, погорячился я, забыл, что говорил не от своего имени.

Каялов:

— Знаешь, Григорий, твои шутки становятся невозможными. Подумай, что ты сделал с Карпушей.

Золотухин к товарищу прокурора Турунову:

— Николай Михайлович, поезжайте к жандармскому полковнику и просите его не задерживать Титрова. Будьте добры, помогите.

Турунов, сдерживая смех:

— Ну как же я могу обратиться с такой просьбой, когда я по положению моему обязан поддерживать обвинение. Ведь дело нешуточное — так изругать высокопоставленное лицо!

Карпуша в исступлении к Золотухину:

— Ну, погоди ты у меня, узнаешь, я тебе покажу!

Золотухин:

— Ну чего ты, Карпуша, волнуешься? Поезжай к Иноземцеву и объясни ему, как все было, а я отказываться не буду, и делу конец. Но не езжай один, ты волнуешься и плохо расскажешь. Проси Ваню (Каялов) с тобой поехать. Он умеет говорить.

Каялову и Карпуше этот исход показался хорошим, и они решили немедленно ехать, чтобы предупредить заявление Иноземцева полковнику. Ушли. Компания разразилась гомерическим хохотом, представляя себе Карпушу и Каялова, объясняющихся с изумленным Иноземцевым. Фигуру Карпуши я описал. Каялов роста выше среднего, плечистый, сильно косит правым глазом, почему держит голову набок. Говорит медленно, цедит слова внушительно, в руках, выходя на улицу, держит увесистую палку с золотым набалдашником.

Иноземцев занимал собственную большую дачу, расположенную в саду. Когда Каялов и Карпуша подъехали к дому и вошли в сад, то увидели Иноземцева, сидящего на террасе, читающего газету. Оба стремительно вошли на террасу. Каялов присел при входе, а Карпуша, размахивая руками, подошел к Иноземцеву. По словам инженера Рихтера, у Иноземцева произошло следующее. Обычно дверь, ведущая на террасу, заперта, а вход в дом с другой стороны. В этот день Иноземцев гулял в саду, возвратился и не запер двери.

— Ваше превосходительство, — громко сказал Карпуша (Иноземцев вздрогнул от неожиданности). — Верьте моему честному, благородному слову — это шутки Золотухина! Я не ругался, разве я скандалист?

Иноземцев:

— Что такое? Кто вы? Кого ругали? Ничего не понимаю. Зачем? Что нужно?

В это время поднялся Каялов и боком, с палкой в руке, стал подходить, сказав:

— Позвольте…

Иноземцев, перепугавшись при виде этих странных посетителей, бестолковых выкрикиваний одного и крадущегося к нему боком с увесистой палкой другого, не сомневаясь, что оба сумасшедшие, бежавшие из больницы, быстро встал и кинулся в ближайшую комнату, заперев ее на ключ. Не зная, что делать, и объяснив уход Иноземцева нежеланием разговаривать с ними, Карпуша окончательно пал духом.

— Вот, — сказал он, — что подлец может натворить!

Вошел на террасу инженер Рихтер, которому Иноземцев успел передать происшедшее и просил его предпринять что нужно для удаления «несомненно больных людей». Вслед пришел служащий в доме казак.

Рихтер:

— Иван Дмитриевич нездоров и не может вас принять. Он просил меня выслушать вас.

Карпуша:

— Понимаете, мне нужно купе для больной жены, с которой сегодня хочу уехать в Ростов, а начальник станции не дает купе, говорит, ожидайте три-четыре дня. Тогда я отправился…

Рихтер (успокоительно):

— Не волнуйтесь, это пустяки. Я вам немедленно устрою купе. Для наших нужд по управлению дорогой всегда задерживают два купе, и я вам дам сейчас записку к начальнику, и он вам даст купе.

Карпуша:

— Как я вам благодарен…

И он начал сбивчиво рассказывать о том, что он не ругал Иноземцева, что это Золотухин и прочее.

Рихтер:

— Он не поверит, не стоит волноваться, поезжайте на станцию, обеспечьте себе купе, а история не уйдет, все будет расследовано и улажено.

Взяв под руку Карпушу, он повел его через сад к выходу, сзади двигался Каялов, замыкал шествие дюжий казак. Карпуша лопотал:

— Разве я посмею…

А Рихтер нежно успокаивал, пока не усадил в экипаж. Иноземцев, «спасшийся от неминуемой гибели», наблюдал из окна, как ловко Рихтер успокоил и отправил больных.

Возвратившись в дом, Рихтер по телефону сказал начальнику станции, что выдал разрешение на купе, но если не приедут занять купе дама с сестрой и мужем, то одному господину Титрову не давать купе под каким-либо предлогом, так как он производит впечатление больного, которому нельзя одному ехать.

Вечером после спектакля «компания» ужинала в курзале. Каялова не было, он дулся на Золотухина. Рихтер немного знал Золотухина, а с Вальяно был знаком, почему подошел поделиться впечатлениями дня с «нашествием» на дачу Иноземцева. Хорошо похохотали, особенно по поводу Каялова. Рихтеру рассказали всю историю. Он хохотал до упаду и пошел к столу Иноземцева, откуда вскоре раздался хохот. Надо было знать Каялова, чтобы оценить его фигуру, «подкрадывающуюся ударить Иноземцева».

Между тем Карпуша, уехав в Ростов, затаил злобу и, будучи уверен, что Иноземцев не простит обиды, обратился к помощнику присяжного поверенного А. за советом. Тот пришел к заключению, что необходимо немедленно возбудить дело против Золотухина, выставив свидетелями господина Иноземцева и других. Этим путем будет парализовано преследование Титрова. Удачный план был приведен в исполнение, и вскоре после возвращения из Кисловодска Золотухин получил повестку к мировому судье, которую привез ко мне.

— Никогда не предполагал, — сказал Золотухин, — что получится такая прекрасная история. Умираю от любопытства, прошу вас, поедем к мировому, прочтем, в чем дело.

Поехали. В жалобе изложено все событие, а обвинение формулировано: Золотухин с целью оскорбить честь и доброе имя жалобщика и зло его осмеять, выдавая себя за Титрова, дабы навлечь на него жалобу со стороны господина Иноземцева, и т. д.

— Хотя, — пишет поверенный, — место действия вне Ростова, но так как все лица, причастные к делу, проживают всегда в Ростове, просим признать производство подсудным ростовским мировым учреждениям.

Золотухин был в восторге и предвосхищении, как все разыграется. Свидетелями вызывались господа Иноземцев, Рихтер, Вальяно, Кундури, Турунов и Волков. В день разбора дела Золотухин сообщил по телефону, что желает присутствовать. Камера была полна, ибо «компания» вся пришла. Хмурый Каялов сидел несколько поодаль с Титровым. Мировой судья объявил слушание дела и огласил заявление господина Иноземцева о невозможности явиться вследствие неотложных занятий. Мы согласились слушать дело без него, а если окажется необходимым его показание, то вызвать его в другое заседание.

Мировой судья А. А. Корсун, видимо, сурово отнесся к проступку Золотухина, почему прочел жалобу с чувством, покачивая головой укоризненно.

— Не желаете ли примириться? — спросил судья.

— Никоим образом, — объявил Карпуша.

— Пригласить свидетеля Рихтера.

Рихтер, серьезный инженер, обстоятельно стал рассказывать о появлении незнакомых людей на террасе, об испуге Иноземцева, о его бегстве с террасы, о предположении, что пришедшие — больные, особенно господин с палкой испугал господина Иноземцева. «Компания» воззрилась на Каялова. Пошли по камере смешки, а когда Рихтер установил, что никто не звонил к Иноземцеву и что была шутка, то развеселился мировой и шумно проявила восторг посторонняя публика в камере.

Вызвали Вальяно, который показал:

— Мы полюбили К. А. Титрова, зовем его дружески Карпушей и всегда с ним шутим. И этот раз Г. Я. Золотухин очень наглядно не соединил телефона, импровизировал разговор с управляющим Владикавказской дорогой, будто разругался, и не поняли этого только господа Каялов и Титров.

Опускаю подробности, вызвавшие еще больше смеха. Сконфуженный Каялов ушел из камеры. Мировой судья к поверенному Титрова:

— Считаете нужным допросить остальных свидетелей?

Поверенный:

— Нет. Считаю дело разъясненным и прошу таковое прекратить за отсутствием состава проступка, но шутка все же вышла злая.

К этому заявлению я присоединился. Мировой судья объявил о прекращении дела. Стали расходиться. Вальяно к Титрову:

— Ну, Карпуша, спасибо, что прекратил дело, не стоит ссориться. Гриша тебя любит.

Титров хмуро:

— Из-за этого Гриша может без головы остаться.

Подошел Золотухин:

— Вот, Карпуша, как ты изменился после женитьбы, какой стал злой, хотел меня упечь в арестантские роты, погубить… А за что? Я тебе сказал, что помогу тебе и достану купе. Скажи, достал?

Титров:

— Не совсем ты, но, пожалуй, достал.

Золотухин:

— Ты же не спросил, как это сделано. А я сделал как понимаю, и за это ты хотел меня погубить и мою семью.

Титров:

— Что ты есть за человек? Ей-богу, не понимаю.

Золотухин:

— Знаешь, Карпуша, пойдем закусим пред обедом и выпьем за здоровье твоей жены и за Иноземцева.

Уговорили Титрова. Поехали в клуб, где весело посидели часок. Карпуша оттаял. Вечером, как мне передали, разделывали Каялова.

— Ваня, — убеждал Золотухин, — подари мне твою палку, она тебе не идет. Видишь, что подумал господин Иноземцев? Мужчина ты красивый, а палка портит «ансамбль».

VI

В доме Каялова на главной улице города московская фирма Мандель «готового платья» открыла магазин, хорошо снабженный товарами. Каялов как-то зашел в магазин узнать, все ли в порядке сдано фирме. Заведующий магазином, между прочим, стал показывать Каялову образцы готового платья и обратил его внимание на изящный покрой и дешевизну.

— Посмотрите брюки, и прошу вас одеть их, очень прошу, чтобы вы убедились, как у нас шьют. Ну, для нашей рекламы оденьте.

Уговорил, и Каялов облачился.

— Действительно, хороши и красивые, даже подходят вполне к синему пиджаку.

— А цена, обратите внимание, всего 7 рублей.

— Не может быть!

— Прочтите, будьте любезны, на этикетке.

— Действительно, 7 рублей.

— Доставьте удовольствие, Иван Яковлевич, возьмите брюки.

— Так и пойти?

— Всеконечно. Совсем фигура у вас другая стала. Брюки — это пьедестал для бюста, и от них весь вид фигуры.

— Хорошо, спасибо за внимание, пойду удивлять знакомых и рекламировать магазин, — весело попрощался Каялов.

Утром в клубе обычно собирались к часу дня. Явился Каялов в изящных брюках.

— Гриша, нравятся тебе штаны?

Золотухин осмотрел:

— Хороши, фасонисты. Поздравляю с новосельем, перебрался в новые штаны.

— А знаешь, что купил готовые?

— Не может быть! Никогда не подумать. А цена?

— Никогда не угадаешь.

— Рублей пятнадцать?

— Читай, — сказал Каялов и вынул из кармана этикетку.

Золотухин науськал друзей и знакомых справляться у Каялова по поводу штанов, и к нему приставали. Вначале все шло прекраснодушно. Некоторые ловко заводили разговоры:

— В тебе, Ваня, какая-то перемена.

— А что?

— Не пойму, в чем дело. Какой-то ты нарядный.

Иные просто подходили:

— Иван Яковлевич, покажите штаны, говорят, хороши и дешевы.

Каялов охотно рассказывал историю покупки и поражал слушателей ценой брюк. Приставали утром, надоели, а вечером озлобили, и Каялов стал отругиваться. А публике понравилась «история со штанами», хохотали и приставали. Особенно смешно, когда не подозревавший, в чем дело, спрашивал, какие штаны в магазине Манделя, а Каялов свирепо ругался с приятелями и грубо отвечал знакомым. В десять вечера Каялов пошел в бильярдную сыграть партию. Ему уже казалось, что все клубмены издеваются над ним, заняты его дешевыми штанами и что это проделка Золотухина. Началась партия на бильярде. Каялов недурно играл. Огромная бильярдная, вмещавшая пять бильярдов, привлекала публику. Пришел и Борис Моисеевич Лившиц, пожилой человек, большой клубмен, считался аристократом как брат Поляковой (известный в России деятель). Борис Моисеевич стал около бильярда, на котором играл Каялов. Удар потребовал от Каялова особый прием: игрок ложится на бильярд и одной рукой ударяет кием в шар. Каялов изогнулся, задрал ногу вверх и стал нацеливаться, но «скиксовал». Еще лежа на бильярде, он повернул голову, увидел Бориса Моисеевича, пристально смотрящего на штаны его, Каялова, и ехидно улыбающегося — так ему показалось. Каялов слез с бильярда, подошел к Лившицу и своим медлительным голосом со злобой сказал:

— Что, штаны нравятся, да? Куплены у Манделя, стоят 7 рублей! На, ешь их, — сунул ногу по направлению к Лившицу, повернулся и добавил: — Старая еврейская жопа.

Это было сказано, так сказать, «про себя», но Лившиц и другие услыхали. Огорошенный Лившиц, не поняв, в чем дело и почему на него накинулся так грубо Каялов, ушел из бильярдной. Каялову многие из присутствовавших высказали неудовольствие по поводу обиды почтенного Лившица. Узнал Золотухин и пришел узнать подробности. Каялов, увидев «зачинщика истории со штанами», сказал:

— Вот, из-за этого франта можно перестреляться, ему шутки, а другим слезы.

— Ну что ты, Ваня! — ласково ответил Золотухин. — Ты желал рекламировать штаны Манделя, и я тебе дружески помог. Но чтоб ты попрекнул пожилого человека «старостью» — не ожидал.

— Во всем ты виноват, — буркнул Каялов.

Ему неприятно было, что обидел Бориса Моисеевича, который даже не знал истории со штанами.

— Иди ты извинись. Я не хотел его обидеть.

К Лившицу кой-кто подошел. Советовали ему заявить дирекции, другие советовали подать на нахала мировому, посадить его на недельку под арест.

Наутро у меня уже был Золотухин:

— Являюсь, дорогой и достоуважаемый, ответственным редактором по делу «о штанах и старой еврейской жопе». Ежели Лившиц ахнется к мировому, то боюсь, что Ване влетит, а ведь по-вашему «психическое воздействие и подстрекательство[327]» совершил я. Спасайте, дорогой! Надо поговорить с Борисом Моисеевичем. Мы извинимся, если разрешит.

Пояснил, что Лившиц, более вероятно, обратится ко мне, а я постараюсь уладить эту неприятность. Если Борис Моисеевич не обратится ко мне, то зайду к нему — мы добрые знакомые.

Я не ошибся — Лившиц был у меня. Он с волнением переживал обиду, «так как вся его жизнь всегда была окружена уважением и вниманием со стороны знакомых и друзей».

— Хочу подать мировому, — закончил Борис Моисеевич.

Указал ему, насколько «жалоба» причинит ему не удовлетворение, а неприятности. Хорошо наказать обидчика немедленно, когда «сердце горит». Но судья назначит дело недели через две, и начнется «волокита» с вызовом новых свидетелей, а там съезд, Сенат, и в лучшем случае месяцев через десять состоится окончательный приговор. Затем, спорный вопрос, как судья посмотрит на дело:

— Ведь Каялов главную обиду произнес «про себя», не обращая к вам обидные слова, и если вы услышали, так как в зале неожиданно стало тише, то произошло это помимо воли Каялова… Словом, считаю, что вряд ли вам к лицу пойти к мировому, а не найти другой исход. Но если все же решите судиться, то, конечно, помогу вам, хотя лично обвинять не буду.

Поговорили обстоятельно, разъяснил, что довел Каялова до ругательства Золотухин своими шутками.

— Обратитесь к дирекции клуба или к суду чести, а лучше всего, если Каялов искренне повинится и неприятность будет забыта. Знаю, что Каялов сожалеет о происшедшем.

— В дирекцию не пойду. Каялов — директор, и там же все его друзья.

— Хорошо, пусть извинится в вашем присутствии.

Сообщил Золотухину, и решили вечером сойтись к ужину в клубе.

Борис Моисеевич ужинал с кем-то. Золотухин, Каялов и я с бокалами вина подошли к нему. Золотухин едва не испортил торжественность извинения:

— Здравствуйте, многоуважаемый Борис Моисеевич. Мы привели к вам «молодую армянскую жопу»… — начал Золотухин.

Борис Моисеевич нахмурился, но я не дал остановиться на этом «торжественном» вступлении и свел к извинению, которое Каялов произнес с чувством. Мир был заключен.

VII

Думбадзия — так именовалась Ялта во время владычества ставленника Николая II, генерала Думбадзе, начальника Ялты, нелепого, вздорного, невежественного дурака-азиата[328]. Все, что проделывал Думбадзе, вызывало «милостивую улыбку царя»[329]. Сенат по какому-то поводу потребовал от Думбадзе объяснение[330], а он ответил:

— Подчинен только моему Государю и ему обязан отвечать.

Царь улыбался.

Проезжая по окраине Ялты мимо деревянного домика, Думбадзе увидел у ворот юношу в папахе и косоворотке. Остановив паренька, Думбадзе громко спросил:

— Почему так одет? Ты революционер?

Юноша рассмеялся и вошел в дверь. Когда Думбадзе отъехал, в него кто-то запустил камнем, не причинив ему вреда. Думбадзе вызвал пожарную команду, велел выдворить людей, живших в крамольном доме, а дом сжечь[331]. И сожгли! Царь улыбался и заплатил убытки.

Особенно ополчился Думбадзе на евреев, «исконных врагов Царя». Въезд в Ялту евреям был совершенно закрыт[332]. На пристани хватали людей, лицом похожих на евреев, и не пускали высаживаться. Высылали врачей, адвокатов и других евреев, имевших право жительства в Ялте[333]. Жаловались, Сенат отменял распоряжения азиата, а он не подчинялся. Евреи не ездили в Ялту. Думбадзе гордился этим и дурил на радость царю.

Как-то летом во время обеда в клубе мы обсуждали, кто куда едет на лето. Золотухин сказал, что в июне он занят установкой мельницы, что Кисловодск ему надоел и он, когда освободится, поедет в Ялту.

— Разве Думбадзе умер? — спросил кто-то.

Поговорили по поводу невозможности еврею попасть в Ялту, а один из нас добавил:

— По наружному виду сойдешь на берег, а представишь паспорт — будешь выслан.

Золотухин ответил:

— Ерунда, преувеличивают. Как это мне не дадут возможность прожить недели две? Чепуха, поеду.

Завязался спор по этому поводу, и предложили пари. Золотухин принял пари. Стали, шутя, вырабатывать условия и закончили ставкой, не помню, 1600 или 1800 рублей. Кассиром и решителем был выбран я. Компания внесла мне 1800 рублей. Золотухин дал чек на эту сумму. Условия были таковы. Если Золотухин проживет легально не менее трех недель в Ялте, представит «явленный паспорт» и счет гостиницы, то получает заклад. Иначе его заклад разверстывается между компанией.

Золотухин:

— Умники, ребята! 1800 рублей имею — хватит и на взятку хорошую, и проживу на ваш счет.

— Смотри, мудрец, и увидишь, как мы угостимся на твой счет, — отвечали приятели.

Золотухин уехал в начале августа в Ялту, куда велел своей конторе писать ему. «Компанейцы» неоднократно спрашивали в конторе, где пребывает Григорий Яковлевич, а контора неизменно отвечала:

— Ялта, гостиница «Россия».

Я получил телеграмму от Золотухина:

— Пью и ем за здоровье и за счет моих друзей. Не хотят ли увеличить ставку? Ответ уплочен.

Рассказ возвратившегося Золотухина: участники пари получили приглашение от Золотухина на ужин, который состоится в десять вечера в клубе. Указано меню и вина. В десять вечера уселись. Золотухин церемонно развлекался:

— Вручаю «несомненные документы»: паспорт с отмеченной явкой в Ялте — день приезда и день отъезда. Прожил двадцать восемь дней. Несколько счетов гостиницы «Россия», полученные телеграммы из Ростова (по делам). Копия предписания Думбадзе о разрешении Г. Я. Золотухину проживать в Ялте в течение осени… Фотографическая группа — в числе снявшихся (человек десять) Думбадзе и Золотухин.

— Итак, дорогие мои друзья, пожалуйте деньги и благодарю вас за доставленное мне удовольствие.

Я отдал деньги, согласно общему решению.

— Вот как все произошло. Приехал в Ялту. По моему носу и ушам не признали семита, и я благополучно прибыл в отель «Россия». Переодевшись, спустился в зал, где заказал себе хороший завтрак и полагающееся вино. Метрдотель учел «хороший на чай» и лебезил. Пошел в нумер, заперся и заснул, как полноправный гражданин. Часа в четыре спустился в зал почаевать. Подошел шикарный швейцар и в самых изысканных выражениях просил документ для отметки. Дал ему документ, в котором четко прописано: вероисповедание иудейское. Вскоре с моим паспортом в руке, с конфузливой улыбкой на лице подошел молодой господин и сбивчиво, глотая слова, разъяснил, что я не могу остаться у них в отеле, что я не имел права въехать в Ялту и что им грозит большой штраф, если немедленно не сообщат полиции. Он весьма сожалеет, но исхода нет, ибо генерал Думбадзе «страшно за этим следит».

— Что ж, дайте мой паспорт, поеду лично. Не скажу, что вы меня впустили, зная, кто я, а по «наружному виду».

— Пристав принимает от семи до восьми вечера, — сказал управляющий.

Пошел посмотреть Ялту, а к восьми отправился в участок. Паршивая и унизительная история, но во мне беспокойный бес сидит… Пристав оказался молодым офицером, наружность приятная, изысканно одет — щеголь. Принял любезно. Вот глянешь, думаю, сукин сын, в паспорт — отвернешь морду.

— Чем могу служить?

— Пренеприятная со мной история. Я представитель фирмы Эрлангер и получил командировку осмотреть Крым на предмет устройства мукомольной мельницы. А память у меня плохая, забыл, что я «немножко еврей», и попер сюда. Имею право жительства в России и ношу царский подарок блаженной памяти Александра III — показал часы с орлом, именные.

Золотухин, будучи кондуктором, вел царский поезд и пред деревянным мостом сигнализировал машинисту остановить поезд. Поднялась суматоха. Выскочил инженер, сопровождавший поезд, накинулся на Золотухина. Но машинист и Золотухин потребовали перевезти поезд частями ввиду его тяжести. Их действия признали правильными и наградили.

— И вдруг — «позвольте вам выйти вон».

— Да-с, — процедил пристав. — Генерал не разрешит. Высылал и высокопоставленных евреев, жаловались, а генерал не обращал внимания.

Вижу, не отпускает меня. Болтаю. Залепил ему анекдотец — смеется. Чувствую, что пришелся ему по душе. В участке тишина, как на кладбище. Ушел единственный писец.

— Значит, мне уезжать завтра? А как же переночевать?

— Ну, пустяки, — отвечает пристав. — Я скажу в гостиницу.

— А знаете, — говорю, — раз мне надо уезжать торжественно, «с проводами», то без обеда выйдет нехорошо. Пойдемте куснем, в «России» повар хороший, да и я по этой части кой-что смыслю.

Слабо отнекивался, и решили, что я иду в гостиницу, а он подойдет, так как обязан что-то исполнить по полиции. Надежды еще не терял, но кабы не пари, всеконечно плюнул бы и перекочевал куда-либо.

В гостинице я заказал обед, обо всем распорядился, занял маленькое отделеньице около зала. Поджидаю. Вошел управляющий — извиняется и тоскливо спрашивает:

— А как же будет?

Спокойно говорю:

— Пристав зайдет, не беспокойтесь, пообедаю с ним, а завтра, вероятно, уеду, если генерал не попросит меня остаться.

Ушел, немного повеселел.

Приехал пристав. Стал я готовить икру к водочке, как мы привыкли. Графинчик во льду, бутылки в ведре, все как следует. Налили по первой с пиконом[334], а потом пошло по писаному. Обед был хорошо приготовлен, настроение стало подниматься. Евгений Николаевич (пристав) оказался добрым парнягой, смешливым слушателем и приятным собутыльником. Всеконечно перешли скоро на «ты». Часто он повторял:

— Непременно расскажу генералу. Ей-богу, и не подозревал, что есть на свете такие евреи, как вы: или он старается важничать, надутый, или жалкий, пришибленный!

— Мало ты евреев видел, Женя, — сказал ему. — Всех колен Израилевых двенадцать, а я из тринадцатого, негласного. Нас много, не попадались тебе. Наше колено — развеселое.

В десять вечера решили поехать за город, прокатиться. Дал новому другу сигару:

— Кури, Женя, если ты любитель, то такую сигарку похвалишь.

Пьян он не был, но «в градусе». Ночь была прекрасная, окрестности хороши. Заехали в «духан» прохладиться. Вдруг мой Женя запротестовал по поводу моего выезда. А я его горячу:

— Что ж делать, генерала не вразумить!

— Нет, Гриша, не торопись, я ведь тоже что-нибудь стою, посмотрим! А в гостинице не беспокойся, я сказал там.

Поваландались до часу ночи, отвез друга домой, и условились встретиться утром, после доклада генералу. Поспал невинным сном новорожденной танцовщицы, попил кофеек и почитал худосочную местную газетку. В половине одиннадцатого явился Женя, чистенький, молодцеватый, дружественный:

— Собирайтесь к генералу, захватите свои документы, желает вас видеть.

Покатили.

Генерал с неважной азиатской мордой встретил напыщенно-начальнически, но не выдержал тона:

— Так вы из тринадцатого колена Израилева? Ха-ха-ха!

Отшучиваюсь.

— А вы уже обследовали татарочек? Все ли у них так, как у ваших баб?

Словом, мой Женя доложил, видно, обо мне обстоятельно. Вижу — клюнуло. Я впал в свой обычный тон. Генерал ржет. Пришлось рассказать историю об остановке царского поезда, посмотрел «именные часы».

— Ну что ж, поживете у нас. Но в Ялте нельзя строить мельницу. Подальше, в селениях можно. Евгений Николаевич, сделай надпись на паспорте.

Написал. Генерал подмахнул и сам приложил печать. Поблагодарил за любезность и говорю:

— Ваше превосходительство, имею еще серьезную просьбу.

— Что такое?

— Никак невозможно, чтобы я не имел чести накормить вас раз-другой. Это у меня в крови, иначе могу загрустить.

Поплел ему ахинею. Хохочет:

— Спасибо, поем с вами. Сегодня четверг. В субботу в три часа дня.

Вышли. Пристав:

— А ты думал, что я сдамся и не добьюсь! Нет, брат, я ведь не полицейская крыса, сюда попал временно. Мне обещано место полицмейстера в Петербурге, и я здесь для приобретения стажа. Увидимся, значит, сегодня, а в субботу обедаем вместе.

В гостинице я передал паспорт с небывалой отметкой самого Думбадзе. Прибежал управляющий спросить, на какое время остаюсь. Ему, очевидно, хотелось узнать, как это еврею громовержец разрешил остаться в раю, но я был равнодушен, как будто ничего иного быть не могло.

— Да, кстати, — сказал я. — В субботу у меня обедает генерал. Так очень прошу вас, чтобы по сему поводу не было суеты, не надо подчеркивать, ибо это пустяки. Примем вежливо начальника города, насчет обеда распоряжусь завтра, хочу хвастнуть вашей кухней.

— Итак, друзья мои, спасибо, что устроили меня хорошо в Ялте. Отдохнул, с хорошими людьми встречался, но жаль, что пари вышло небольшое и пришлось из собственного кармана доложить.

— Ну а как же ты обедал с Думбадзе за наш счет? — спросил кто-то из присутствующих.

— Обедали хорошо. В пятницу позвал повара и метрдотеля. Заказал соленое и «наш форшмак». Остальное меню составили. Дал рецепт самого торжественного крюшона и поразил заказом искусственной льдины, куда влить крюшон. Рассказал подробно, как это надо сделать, чтобы льдина не стаяла быстро. Мои слушатели охали в восторге. Повара и лакеи очень любят, когда господа умеют заказать и умеют пожрать. Обед прошел на славу. Генерал держал себя мило, был в восторге от угощения. Я был рад, что выполнил навязанную себе неприятность ехать в Ялту. Отдохнул, рассеялся, теперь заведем свою повседневную жизнь.

Проходили годы, начала стареть «добрая компания» и похварывать. Некоторые обзавелись семьями. Но все же от времени до времени увеселялись. Захворал сильно Золотухин, поправился и в корне изменил образ жизни, но было поздно, организм был надорван, и, протянув еще года два, Золотухин скоропостижно скончался в 1912 году[335]. Хороший он был человек, отзывчивый, честный в делах, любил людей, чем располагал к себе. С годами у меня с ним установились дружеские отношения.

«Люблю подурить, — говорил он. — Начинаю весело, а кончается неприятностями, которые по-своему тоже люблю».