Оставив позади Бухенвальд и Веймар, «Зеленая Минна» ехала всю ночь и следующее утро, ее газовый двигатель на дровах работал с перебоями, дырявая выхлопная труба урчала. Фургон не мог ехать быстрее десяти километров в час, и каждый час нужно было останавливаться, чтобы подкинуть дров или прочистить дымоход.
Сигизмунд Пейн-Бест, зажатый среди своих товарищей-заключенных, был обеспокоен тем, что, несмотря на поступающий из вентиляции воздух, внутри фургона все равно стоял запах выхлопных газов. Некоторых тошнило, а у тех, у кого здоровье было похуже, начинала кружиться голова. Их руки были прижаты к телу, ноги зажала груда багажа, острые углы ящиков и коробок впивались в них со всех сторон – путешествие заключенных перестало быть просто неудобным и стало болезненным[128].
Три человека не выдержали и потеряли сознание. Одним из них был Фридрих фон Рабенау, глубоко верующий бывший генерал с резкими чертами лица, замешанный в заговоре Штауффенберга в июле 1944 года, но так и не получивший официальных обвинений. Двое других были женщинами. Хайдель Новаковски – симпатичная молодая немка, чье происхождение было неизвестно – сокамерники подозревали ее в шпионаже для гестапо[129]. И Марго Хеберляйн, пылкая и властная жена дипломата доктора Эриха Хеберляйна, еще одного соучастника июльского заговора. Они попали в заключение вместе и делили крошечную камеру в подвале Бухенвальда. В тесноте фургона заключенные пытались помочь потерявшим сознание, протягивая руки, чтобы поддержать их и уложить на пол.
В конце концов слабые лучи предрассветного солнца начали просачиваться через отверстия вентиляции, и Пейн-Бест смог различить лица своих товарищей по несчастью. Он увидел добродушное лицо массового убийцы доктора Зигмунда Рашера. Тот совершенно не скрывал свои преступления, и никто из заключенных не держал на него зла. Смерть и страдания были неотъемлемой частью их существования так долго, что казались просто фактами биографии.
Вряд ли можно найти бо́льшую противоположность Рашера, чем лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер, антинацистский христианский диссидент и близкий друг Рабенау. Бонхёффер был одним из основателей Исповедующей церкви[130], отколовшейся от протестантов секты, которая образовалась, когда Гитлер решил создать единую пронацистскую протестантскую церковь рейха. Другим человеком, который особенно нравился Пейн-Бесту, был самый прославленный из всех заключенных, запертых в подвале: генерал Александр фон Фалькенхаузен, бывший военный командующий оккупированной Бельгии, который был косвенно замешан в июльском заговоре. Фалькенхаузен никогда не выходил без плаща с ярко-алой подкладкой и pour le mérite[131] – высшей военной награды Германии времен Первой мировой войны, которую он носил на красной шелковой ленте на шее.
Шли часы, и измученные заключенные, которые даже глаз не сомкнули, захотели справить нужду. Потребность становилась все сильнее, и они, один за другим, начали жаловаться: «Я не могу больше терпеть». «Им придется остановиться – мне нужно выйти». Жалобы становились все громче и отчаяннее, и заключенные начали стучать по стенам фургона. В конце концов машина покачнулась и остановилась, один из охранников СС распахнул заднюю дверь.
«Что здесь происходит?» – спросил он.
Ему объяснили: мужчины деликатно указали, что среди заключенных есть женщины, и всем им следует разрешить выйти, чтобы они могли справить свою нужду без лишних глаз. Смерть и страдания, может, и стали неотъемлемой частью их жизни, но эти заключенные еще не достигли той точки, когда люди забывают о всякой цивилизованности.
Охранник окликнул двух своих товарищей и, не выбирая выражений, сообщил им о проблеме заключенных. Эсэсовцы спорили, стоит ли разрешать заключенным подобное. В конце концов двери открыли.
Пейн-Бест, выпутавшись из клубка чужих конечностей и груды багажа, вслед за другими вышел из машины. Они находились на равнине, вокруг были сплошные поля, ни изгородей, ни деревьев. Пока один из охранников вел миссис Хеберляйн и мисс Новаковски через поле к отдаленной роще, мужчины справляли нужду на обочине дороги, а двое других охранников с автоматами стояли рядом.
Свежий воздух и дневной свет подняли заключенным настроение. В «Зеленой Минне» также стало просторнее – бо́льшая часть древесины была использована, и под руководством практичного агента УСО Хью Фалконера багаж разместили гораздо удачнее.
После хлеба и колбасы, предоставленных охранниками, заключенные почувствовали себя намного счастливее и начали интересоваться местом назначения, обращая внимание на пейзаж, который видели из фургона. Кто-то утверждал, что узнал деревню и что они въезжали в Баварию – примерно в 200 километрах к югу от Бухенвальда. Некоторые из них провели годы в плену в различных тюрьмах и лагерях и неплохо знали сеть СС. Основываясь на местоположении, они просчитали, что вероятным местом назначения должен быть концентрационный лагерь Флоссенбюрг[132].
Их сердца сжались, и надежды угасли. Флоссенбюрг, расположенный недалеко от бывшей чешской границы, недалеко от Нюрнберга и Байройта, был печально известен как место, куда неугодных заключенных отправляли на казнь.
Проезжая через холмы и леса, «Зеленая Минна» в конце концов добралась до небольшого городка Вайден – красивого места с красочными домами с фронтонами, выходящими на мощеные улицы и рыночную площадь. Его красота была обманчивой. Разбирающиеся в географии знали, что Вайден был ближайшим городом к Флоссенбюргу. Машина остановилась перед штаб-квартирой гестапо, и охранники СС вошли внутрь, оставив заключенных запертыми в фургоне[133]. Вернувшись, один из них – более дружелюбный к заключенным, чем его товарищи – открыл люк и объяснил: «Придется ехать дальше. Здесь не примут – нет места»[134]. Люк захлопнулся, и двигатель, заводясь, снова закашлял.
Рашер, успевший помрачнеть, теперь значительно повеселел. Воспользовавшись своими обширными профессиональными знаниями о практике концентрационных лагерей, он предположил, что они в безопасности, по крайней мере, на данный момент. Если бы целью было убить заключенных, рассуждал он, их бы не отправили дальше: «В Флоссенбюрге всегда найдется место для нескольких новых трупов». Несмотря на пугающее поршлое 36-летнего Рашера, Пейн-Бест не мог не испытывать к молодому врачу симпатии. «Он был странным, – признал он. – Возможно, никого страннее я в жизни не встречал»[135].
Как оказалось, оптимизму Рашера не суждено было продлиться.
Вскоре после выезда из Вайдена «Зеленая Минна» догнала несколько транспортных средств, остановившихся на обочине, – три серых автобуса и автомобиль. Автобусы были заполнены гражданскими, рядом стояли охранники СС. В машине находились Леон и Жано Блюм. В автобусе – Фэй Пирцио-Бироли, Иза Фермерен и другие заключенные Еловой рощи.
Они ехали в гораздо более комфортных условиях, но ночь была долгой. С самого Бухенвальда автобусы не останавливались. К тому времени, как они проехали Вайден, большинству пассажиров необходимо было справить нужду. Автобусы остановились, но выйти никому не разрешили. Сержант, отвечавший за автобус Фэй, резко ответил на мольбы заключенных: «Следите за языками. Стоит нам только захотеть, и обращаться с вами будут совсем по-другому!»[136]
Из задней части автобуса раздался разъяренный женский голос. Мария фон Хаммерштейн была вдовой генерала Курта фон Хаммерштейн-Экворда[137], одного из лучших солдат своего поколения и ярого антинациста. Сила воли и духа Марии не уступали силе ее покойного мужа. «Если вы не выпустите меня из автобуса сию же минуту, здесь появится лужа! Кто из нас от этого выиграет!»
Охранники проигнорировали ее, поэтому она встала со своего места, протиснулась сквозь горы багажа, заполнявшие проход, и толкнула сержанта СС, заслонявшего дверь. Смутившись и растерявшись, он сдался и открыл ее. Заключенных выпускали по одному и в сопровождении вооруженных до зубов охранников.
Инцидент воодушевил Фэй, и она почувствовала, что ее друзья-заключенные также стали «более решительными и дерзкими по отношению к тюремщикам». В то же время она остро осознавала необходимость быть осторожной. Эсэсовцы были вспыльчивыми и агрессивными и, потеряв терпение, со злости убивали заключенных[138].
Автобусы недолго простояли на обочине, когда подъехала машина с Блюмами, за которой почти сразу же последовала «Зеленая Минна». Обе машины остановились позади автобусов. Впервые все заключенные из Бухенвальда собрались в одном месте.
Но ненадолго. Едва «Зеленая Минна» остановилась, как сзади нее с визгом затормозил большой черный «мерседес». Из него вышли двое мужчин в форме полиции безопасности СС[139]. Они коротко переговорили с тремя охранниками, отвечавшими за «Зеленую Минну». Пейн-Бест и другие видели их через маленькие окна в задних дверях фургона. Внезапно дверь распахнулась, и один из полицейских заглянул внутрь. «Мюллер, Гере, Лидиг, – рявкнул он на троих немецких заключенных, – берите вещи и идите с нами»[140].
Потрясенные такой внезапностью, трое мужчин вышли из фургона. Пейн-Бест с тревогой наблюдал за происходящим. Хотя эти трое были очень разными, все они проявили достойное восхищения мужество в сопротивлении Гитлеру, а также отлично держались, переживая череду наказаний и издевательств. Доктор Йозеф Мюллер[141] был человеком, который ненавидел нацизм всеми фибрами души и, по слухам, был самым ярым политическим противником Гитлера в Германии. Прозванный «Быком» за мощное телосложение, Мюллер был влиятельным политиком и юристом, неумолимо критиковавшим идеологию, которую презирал. Он разозлил нацистскую партию тем, что защищал противников режима. Мюллер был арестован в 1943 году и брошен в застенки гестапо в Берлине. Его часто избивали. Только крепкое здоровье помогло ему выдержать месяцы моральных и физических пыток[142]. Это испытание сделало его недоверчивым, и он стал враждебно относиться к незнакомцам, подозревая каждого в работе на нацистские власти. Тем не менее он и Пейн-Бест стали хорошими друзьями во время заключения в подвале Бухенвальда.
Капитан Людвиг Гере, второй человек, вызванный из «Зеленой Минны», был сокамерником Мюллера, но не другом. Мюллер постоянно его подозревал. Гере был типичным антигитлеровским заговорщиком из окружения адмирала Вильгельма Канариса, главы абвера[143]. Он был замешан в одной из самых ранних серьезных попыток убить Гитлера: планировалось спрятать взрывчатку в самолете фюрера. Гере умудрялся оставаться на шаг впереди гестапо до ноября 1944 года. Понимая, что это конец, он застрелил жену и попытался покончить с собой, но в итоге лишь задел свой правый глаз.
Последним из несчастного трио был офицер Франц Лидиг, 45-летний бывший адвокат и друг адмирала Канариса. Высокий, чисто выбритый, крепко сложенный, Лидиг служил на флоте во время Первой мировой войны. Его разоблачили во время расследования заговора в июле 1944 года, когда гестапо наткнулось на планы раннего, неудавшегося покушения на Гитлера, в котором Лидиг должен был стать одним из убийц.
Когда трое мужчин вышли из «Зеленой Минны», их сумки достали из общей кучи багажа, и они попрощались. Никакой речи: трое мужчин просто сказали «увидимся», хотя всем почему-то казалось, что вряд ли. Мужчин увели и посадили в «мерседес», который развернулся и помчался обратно в Вайден.
«Зеленая Минна», три автобуса и машина Блюмов снова тронулись. Внутри фургона радость, возникшая при известии, что их не убьют во Флоссенбюрге, угасла. Кто-то пытался сохранить остатки оптимизма, но атмосфера повисла мрачная.
Внутри автобуса Фэй Пирцио-Бироли царила напряженная атмосфера. Унтерштурмфюрер СС Бадер рассчитывал доставить своих пленных во Флоссенбюрг, но получил отказ, и теперь у него были лишь расплывчатые приказы: ехать на юг, пока он не найдет подходящее место для их размещения[144]. Ему не дали ни денег, ни припасов, чтобы продержаться после Флоссенбюрга, и он не знал, что делать. Он напряженно думал, а его люди были нервными и раздражительными. Один из Штауффенбергов сказал полушутя, что знает кое-кого из местных, и они будут рады их принять. Бадер и его люди разозлились, а Фэй и другие едва скрывали улыбку.
Три охранника в «Зеленой Минне» были совершенно другими. Простые лакеи без реальной ответственности, они, казалось, чувствовали себя почти свободными из-за отсутствия четких приказов сверху. Они вели себя так, будто разделяли бедственное положение заключенных. Всякий раз, когда фургон делал свои регулярные остановки для заправки и прочистки дровяной печи, охранники открывали задние двери и выпускали заключенных. Один раз они оказались возле фермерского дома, и Хайдель Новаковски и Марго Хеберляйн разрешили зайти, чтобы освежиться, пока мужчины мылись у колонки во дворе. Жена фермера вынесла молоко и ржаной хлеб, которые голодные заключенные с благодарностью съели.
Вернувшись в фургон, где после отъезда трех несчастных стало больше места, а свежий весенний воздух вливался через открытые окна, заключенные начали понемногу приходить в себя.
Наступили сумерки, когда конвой въехал в Регенсбург, живописный баварский городок на берегах Дуная, почти не тронутый войной. Бадер надеялся найти здесь убежище для заключенных, но на каждом шагу получал отпор. Машины ехали от одного большого правительственного здания к другому. «Если мы не сможем оставить вас здесь, – сказал один из охранников Пейн-Бесту, – я не знаю, что мы будем делать»[145]. Раздражение некоторых охранников в автобусах вполне могло перерасти в агрессию, столкнись они с осложнениями в дальнейшем.
Наконец, после нескольких часов езды по Регенсбургу, Бадер получил разрешение разместить заключенных в городской государственной тюрьме. Первыми прибыли три автобуса и машина; медлительная «Зеленая Минна» осталась позади. Со вчерашнего вечера они проехали более 290 километров, и заключенные, окоченевшие и измученные, вышли на улицу, где моросил противный мелкий дождь. У Фэй было дурное предчувствие. С унынием и тревогой смотрела она на ужасающее здание тюрьмы[146]. Охранники автобуса, исчерпав остатки терпения, начали пихать и подталкивать заключенных под дулами пистолетов. Фэй и остальные подняли свой багаж и поднялись по ступенькам к входу.
Внутри по лестницам и коридорам их провели в тюремный блок, где выделили всего несколько крошечных, грязных камер на десятки человек. Когда двери камер захлопнулись, Фэй услышала, как один из заключенных яростно кричит на надзирателей. Майор Дитрих Шатц, офицер вермахта и верный нацист, имевший несчастье быть родственником одного из июльских заговорщиков, был глубоко возмущен своим арестом, и такая тюремная камера стала последней каплей. «Вы не имеете права запирать нас как преступников! – кричал он через узкое окно. – Мы не обычные заключенные!»
Второй по званию после Бадера был поражен такой выходкой Шатца, как и некоторые из его людей[147]. Шатц был прав. Они обсудили ситуацию между собой и обратились к начальнику тюрьмы, но тот остался непреклонен: двери камер должны всегда оставаться запертыми. Нет, он не мог делать исключений, независимо от того, насколько важными себя считали заключенные. Они остались в тесных, грязных каморках со стальными, надежно запертыми дверями.
Вскоре после того, как разгрузили автобусы, у тюрьмы остановилась машина с Леоном и Жано Блюм. Долгая поездка была для бывшего государственного деятеля невыносимым испытанием. И без того не пышущий здоровьем, Блюм дошел до грани и физически, и ментально, и вид мрачного, грозного здания поразил его до глубины души. Когда его подняли по лестнице и поместили в камеру, Блюм забеспокоился, думая, что его разлучают с Жано, но вскоре почувствовал облегчение, когда она присоединилась к нему[148].
Позже вечером до тюрьмы наконец добралась и начала разгрузку «Зеленая Минна». Несколько тюремных надзирателей, околачивавшихся у входа, начали смеяться и подначивать заключенных, но один из эсэсовцев – в гораздо лучшем настроении, чем те, кто охранял автобусы, – вмешался. «Это очень важные люди, – сказал он. – Вы должны относиться к ним с уважением»[149].
«О! Очередные аристократы, – презрительно ответил один из надзирателей. – Ну ведите их к остальным, на второй этаж».
Внутри, нагруженные багажом, они поднялись по лестнице и были встречены приятным пожилым надзирателем, который позволил им заняться своими делами. К сожалению, места совершенно не осталось, и он мог выделить только три камеры на 14 человек.
Хайдель Новаковски и Марго Хеберляйн делили одну камеру, а мужчины втиснулись в две другие. Пейн-Бест остался с мужчинами, наиболее близкими ему по духу, в числе которых были Хью Фалконер и Александр фон Фалькенхаузен. Другими были Василий Кокорин, лейтенант Красной армии и племянник Молотова, и полковник Хорст фон Петерсдорф, высокопоставленный немец, который участвовал в июльском заговоре. Петерсдорф остался жив только потому, что гестапо не смогло найти веских доказательств его участия. Пятерым мужчинам предоставили три соломенных матраса и сказали, что еды нет, потому что кухни уже закрыты.
После такого трудного дня это стало последней каплей. Они громко протестовали, спорили с надзирателями и начали скандировать «Мы хотим есть!», что тут же подхватили и родственники заключенных в своих камерах.
Надзиратели, которые не привыкли к таким энергичным подопечным, смягчились и принесли эрзац-кофе[150] (из желудей), кусок хлеба и миску супа на каждого человека, что Пейн-Бест посчитал «вполне сносным»[151].
Для заключенных ночь тянулась мучительно долго. Несмотря на то, что многие из них провели годы в концентрационных лагерях и тюрьмах гестапо, это место оказалось еще хуже. Грязные камеры, как у обычных заключенных, подрывали их самоуважение, помогавшее им пережить самые темные времена. Для тех, кто, как Фэй, привык жить среди бараков, камеры казались ужасно тесными. Но для Пейн-Беста и других, проведших много времени в кандалах и подвергавшихся пыткам, тюрьма Регенсбурга стала лишь очередным пунктом их странствий.
Когда темнота ночи сменилась утренним светом, заключенные с облегчением услышалии лязг ключей в замках и скрип открывающихся дверей камер. Губернатор передумал и решил, что VIP-заключенным следует разрешить выходить из камер, чтобы они могли общаться и заниматься спортом в коридорах.
Это был второй день после выезда из Бухенвальда, и впервые различные группы видных деятелей – британские секретные агенты, иностранные государственные деятели, немецкие офицеры-диссиденты, антинацистские активисты и родственники заговорщиков – встретились друг с другом.
Считая себя старшим, несмотря на то что был всего лишь капитаном среди немецких офицеров, которые превосходили его по званию на несколько ступеней, Сигизмунд Пейн-Бест решил перезнакомиться со всеми. Настоящий ловелас, который провел годы в изоляции или в исключительно мужской компании, он был особенно заинтересован в привлекательных молодых немках, Фэй Пирцио-Бироли и Изе Фермерен. Он считал, что Фэй слишком молода и наверняка не замужем, и был удивлен, узнав про ее мужа и двоих детей[152]. Иза Фермерен, блондинка с мальчишескими чертами лица и веселым характером, навлекла на себя гнев нацистов в подростковом возрасте в 1933 году – ее исключили из школы за отказ отдать гитлеровское приветствие из сочувствия к еврейскому школьному другу. Став взрослой, Иза пела и играла на аккордеоне в берлинских кабаре – эта антиправительственная деятельность и привлекла внимание гестапо. Несмотря на это, она избежала ареста и даже выступала для войск вермахта. Ее жизнь резко изменилась в январе 1944 года, когда ее брат Эрих, немецкий военный атташе в Турции, перешел на сторону британцев. Иза и другой ее брат, Михаэль, были арестованы по закону Sippenhaft[153].
Она и Фэй были впечатлены англичанином, который годился им в отцы. Фэй сразу же прониклась симпатией к «высокому, тощему человеку с моноклем и выступающими передними зубами»[154]. Как и Фэй, Иза отметила его бросающиеся в глаза зубы. Пейн-Бест подозревал, что стоматолог СС в Заксенхаузене специально добился такого эффекта. Иза подумала, что они похожи на «вставные лошадиные зубы», и те часто показывались, когда Пейн-Бест «услужливо улыбался», что указывало на его «заслуживающую доверия сдержанность, которая вызывает уважение»[155].
Пока заключенные бродили по тюрьме, надзиратели беспокоились, что делать с нарушением дисциплины. Пейн-Бест слышал, как они подначивали друг друга снова запереть заключенных, и время от времени надзиратель кричал: «Всем вернуться в камеры!» Каждый раз приказ встречали смехом и радостными возгласами со стороны заключенных.
Из туалета тюремного блока Пейн-Бест сумел выглянуть в окно, откуда открывался вид на соседнюю сортировочную станцию на железной дороге. Там он увидел первые признаки военных разрушений в Регенсбурге. «Я в жизни не видел такого хаоса», – вспоминал он. Рельсы, вырванные из земли, спутались друг с другом, а сгоревшие и разбитые вагоны и локомотивы были опрокинуты.
Надзирателям удалось вернуть нескольких заключенных в камеры: они занесли еду внутрь, дождались, пока заключенные зайдут, и захлопнули за ними двери. Но только они это сделали, завыли сирены воздушной тревоги. Всех заключенных в блоке немедленно согнали в подвалы, где, по словам Пейн-Беста, «все снова повеселели»[156]. Вдобавок ко всему тревога оказалась ложной, и, хотя они слышали, как сотни американских бомбардировщиков пролетали над головой, ни одна бомба не упала. Целями самолетов были Ингольштадт, Нюрнберг и Байройт на западе и севере[157].
Упиваясь своим неповиновением нацистской власти и наслаждаясь вкусом, как им казалось, свободы, заключенные не осознавали, что все это было лишь иллюзией. Они не были свободны и уж точно не находились в безопасности.