Командир авиакрыла Гарри Вингз Дэй наблюдал, как за окном вагона медленно проплывают немецкие деревни. Была середина утра, и поезд ехал уже несколько часов, оставив Заксенхаузен и разрушенный бомбежками пригород Берлина далеко позади. Насколько можно было судить, заключенные направлялись на юго-запад, к Саксонии и Баварии, сердцу нацистской Германии (или того, что от нее осталось), зажатому между постоянно наступающими фронтами союзников. Поезд проезжал один разрушенный бомбардировками союзников город за другим, бесполезные аэродромы, где истребители люфтваффе простаивали из-за отсутствия топлива[158].
Дэй и другие Великие беглецы – лейтенанты Джимми Джеймс, Сидни Доуз и Рэймонд ван Ваймерш – постоянно искали возможность сбежать. Пока что ее не было. Поезд продолжал двигаться, и инспектор Петер Мор и охранники СС сохраняли бдительность.
Заключенные воспринимали путешествие и свои перспективы по-разному: одни – с предвкушением, другие – со страхом, а третьи просто от всего устали. Комбриг Иван Георгиевич Бессонов, безжалостный, ненадежный русский, был убежден, что их судьба – расстрел в отместку за надвигающееся поражение Германии. Полковник Джон Безумный Джек Черчилль, воинственный, вооруженный мечом коммандос, подумывал о побеге. В отличие от Дэя и других Великих беглецов, Безумный Джек был одиночкой и не умел разрабатывать продуманные планы. Если представлялась возможность, он сразу же был готов воспользоваться ею.
36-летний капитан Питер Черчилль слишком устал, чтобы планировать нечто подобное. У них с Безумным Джеком не было ничего общего: кроткий на вид, носивший очки представитель английского высшего класса, он казался скорее ученым, чем тем, кем был на самом деле – агентом Управления специальных операций, занимающимся саботажем. Несколько раз спускаясь с парашютом в оккупированную Францию, он координировал шпионскую сеть УСО «Веретено», одновременно крутя роман с Одеттой Сэнсом – его французским курьером. К сожалению, в «Веретено» проник абвер, и Черчилль и Сэнсом были арестованы и подвергнуты пыткам. Хотя Черчилля приговорили к смертной казни, он ее избежал, убедив своих тюремщиков в том, что он родственник Уинстона Черчилля, а значит, весьма ценная добыча[159]. На самом деле ни он, ни Безумный Джек не были родственниками премьер-министра, но их фамилия охраняла их словно талисман. В результате Питера отправили в Зондерлагер в Заксенхаузене в качестве одного из заключенных.
Незадолго до полудня поезд прибыл на главный вокзал Дрездена, примерно в 225 километрах к югу от Заксенхаузена. Разрушенный Берлин шокировал многих заключенных, но увиденное в Дрездене удивило их еще больше. Бомбардировки союзников менее двух месяцев назад превратили древнюю барочную столицу Саксонии в руины[160]. Теперь это была всеми оставленная пустошь. Пустые каркасы зданий целых улиц и кварталов непрочно стояли у дорог, заваленных обломками и мусором. Отчаявшиеся люди пересекали руины и уходили как можно дальше, заполонив таким образом вместе со своими вещами крыши нескольких битком набитых поездов, которые еще оставались на ходу[161]. Джимми Джеймс был потрясен тем, во что его товарищи из Королевских ВВС превратили это место, как и тем, что случилось с десятками тысяч мирных жителей – «один из самых красивых средневековых городов Европы разрушен, – подумал он. – И зачем?»[162]
С тяжестью на сердце Вингз Дэй размышлял об увиденном. Ему претила сама мысль о бессмысленном разрушении, пусть и вражеского, города. Он ненавидел нацистов и пять с половиной лет сражался с ними изнутри лагеря, но простым немцам, которых поглотил ураган ненависти и уничтожения, он в какой-то степени даже сочувствовал. Однако иногда его соображения на этот счет были противоречивыми. Например, Дэй считал, что его комендант из Шталаг Люфт III был «настоящим джентльменом», хотя этот богатый и аристократичный полковник, пусть и хорошо относился к американским и британским заключенным, никак не помогал советским Untermenschen[163], умиравшим от холода и голода.
Донкихотское отношение Дэя к немцам проявилось в Заксенхаузене, когда Сидни Доуз разыграл СС, перевернув длинный ряд знаков с черепом и костями, развешенных на колючей проволоке по периметру Зондерлагера А. Комендант СС был в ярости и, как старшего британского офицера, серьезно отчитал Дэя. Дэй согласился с комендантом, что выходка Доуза была ребяческой и неуважительной, и немедленно сделал ему выговор за оскорбление столь дорогого для СС символа[164]. Однако тон коменданта Дэю не понравился, и он решил, что побег – единственный способ отомстить. Дэй сказал своим людям: «Мне кажется, что нас, как членов Королевских ВВС, эти типы из СС оскорбляют и бесчестят». Он считал необходимым защитить честь Королевских ВВС (и, как ни странно, люфтваффе) и бросить вызов СС: «Посмотрим, сможем ли мы вырваться отсюда»[165]. Побег был осуществлен, беглецов поймали, а от казни их спас инспектор Мор.
Пять с половиной лет Вингз Дэй находился в постоянном напряжении. Он не только был старшим британским офицером, отвечающим за дела тысяч заключенных Королевских ВВС, но и стал кем-то вроде отца для многих молодых людей. В самом начале у него случился нервный срыв, и его выхаживали санитары люфтваффе. На протяжении всего заключения цивилизованное – на тревожном фоне растущего нацистского варварства – отношение люфтваффе к пленным Королевских ВВС, несомненно, успокаивало и утешало. Естественно, он по-прежнему не боялся доставлять люфтваффе огромные неприятности, сбегая из лагерей.
За годы заключения Дэй черпал моральную поддержку из близких дружеских отношений, которые он завязал в узком кругу единомышленников-офицеров, в первую очередь – с неугомонным Джимми Джеймсом.
Поезд оставил позади Дрезден и направился на запад. Сквозь сумерки и темноту ночи он провез их через Хемниц и Цвиккау и, наконец, въехал на запасной путь в Плауэне, недалеко от границы между Саксонией и Баварией. Там, в темноте, он стоял неподвижно, вагоны были надежно заперты. Заключенные дремали в своих купе. Внезапно их разбудил нарастающий вой сирен воздушной тревоги. Послышались шаги, захлопали двери – охранники бежали по коридорам в укрытие. Заключенные остались заперты. Они знали, что выходы издалека прикрывают пулеметчики[166]. Оставшиеся в поезде могли только слушать, как вдалеке грохочут бомбы, надеясь, что сегодня вечером этот участок железной дороги не станет одной из целей бомбардировок Королевских ВВС, и молясь, чтобы шум стих и прозвучал сигнал об отмене тревоги. К счастью, налет был несильным и коротким – точечный удар одной эскадрильи Mosquitos Королевских ВВС – ни одна бомба не упала рядом с поездом[167].
На следующее утро путешествие продолжилось, поезд медленно пыхтел, двигаясь на юго-запад, в Баварию. Споры о конечном пункте назначения не утихали, но инспектор Петер Мор и его помощник, капрал Джордж, по-прежнему держали его в секрете. Днем поезд остановился в маленьком городке Вайден, вскоре после того, как увезли заключенных из Бухенвальда. Здесь группе Заксенхаузена было приказано высадиться. В отличие от узников Бухенвальда, никто из них ничего не знал об этой местности, и они понятия не имели, чего ожидать. Также, в отличие от бухенвальдерцев, их не увезли. После того, как они сошли с поезда, который вез их из Ораниенбурга, их отвели на небольшую узкоколейную местную железную дорогу.
Пересекая речной мост, поезд повез их на восток от города, медленно пыхтя по крутой, окаймленной лесом долине. Дорога извивалась, шла в гору, окруженная холмами, лесами и живописными баварскими фермерскими угодьями. Наконец Мор сообщил, что они почти достигли пункта назначения, хотя он все еще не мог его раскрыть. Подъем становился круче, холмы – все выше, а фермерские угодья сменялись лесом.
Примерно через 20 километров ландшафт принял форму чаши, более полутора километров в диаметре, окруженную высокими холмами. Близился вечер. Железная дорога проходила мимо нескольких фабрик, где работали изможденные мужчины и женщины в полосатой форме, и заключенные предположили, что приближаются к концентрационному лагерю[168]. В центре чаши расположилась крошечная деревня, над которой на одиноком холме возвышались руины средневекового замка. Деревня называлась Флоссенбюрг, а сразу за ней, выстроенный огромной сеткой поперек склона, увенчанного каменоломней, располагался концлагерь. Это было то самое место, одно название которого испугало доктора Зигмунда Рашера, место, куда неугодных заключенных отправляли на казнь. Важные заключенные ничего не знали о Флоссенбюрге, но при виде его сразу помрачнели. А Питер Черчилль испытал еще более дурное предчувствие, чем когда подъезжал к Заксенхаузену[169].
Концентрационный лагерь Флоссенбюрг был построен в 1938 году, изначально для размещения «асоциальных» заключенных: «тунеядцев», изгоев общества, пьяниц, наркоманов и так далее. С тех пор увеличился как он сам, так и количество его целей. Заключенные под присмотром более 4000 охранников СС трудились в карьере и на авиазаводе Messerschmitt[170]. Их регулярно избивали, морили голодом, пытали и убивали. Флоссенбюрг не был лагерем смерти – там не было газовых камер, – но число погибших в нем было огромным. Недавно прибывшие заключенные совсем пали бы духом, если бы знали то, что знал доктор Рашер: с 1941 года здесь постоянно проводились внесудебные казни. Большинство жертв были поляками и советскими военнопленными. Однако только на прошлой неделе были повешены 13 военнопленных союзников, все они были агентами УСО[171].
Заключенных разделили на группы. Греков и советов отправили куда-то за периметр лагеря, британцев – известных беглецов и, следовательно, представлявших угрозу безопасности – завели внутрь.
Вход в Флоссенбюрг был довольно простым. Не было большой сторожки, только высокие железные ворота между каменными столбами, установленными внутри высокого забора под напряжением. На левом столбе был выгравирован распространенный нацистский лозунг «Arbeit macht frei»[172]. Как только они вошли и ворота с лязгом захлопнулись, охранники СС начали (как выразился Питер Черчилль) «скандировать свой гимн ненависти»[173]. Приняв на себя управление людьми капрала Джорджа, охранники Флоссенбюрга поносили вновь прибывших, пока гнали их словно скот по улице к лазарету.
Тем временем инспектор Мор, попрощавшись, отправился в блок администрации лагеря. Его миссия должна была завершиться только тогда, когда он официально передал бы заключенных местным властям. Он нашел коменданта, оберштурмбаннфюрера СС Макса Кёгеля, в его кабинете[174].
Кёгель был брутальным, лысеющим мужчиной с головой, напоминавшей пулю с тупым наконечником, толстой шеей и ртом, больше похожим на длинный шрам. Убежденный антисемит, Кёгель начал свою карьеру как охранник в Дахау в 1933 году и поднялся до должности коменданта концлагеря Равенсбрюк[175] и печально известного лагеря смерти Майданек[176] («другой Аушвиц») до своего перевода во Флоссенбюрг[177]. Он поприветствовал Мора и просмотрел документы. «Когда можно будет их расстрелять?» – бросил он небрежно[178].
«Их не казнят, герр комендант, – сказал Мор. – Они останутся под вашей опекой до дальнейших распоряжений».
Кёгель не поверил. «Что? Но лагерь переполнен – умирает недостаточно, мы не справимся с потоком. Я не могу ждать!»
Мор объяснил, что его приказы исходили напрямую из Берлина, подразумевая, что источником был сам фюрер. Заключенные имели огромное значение и нужны были в целях торга с союзниками. Им следовало не только сохранить жизнь, но и обеспечить наилучшее обращение, насколько это возможно в концентрационном лагере. Если кто-то из них будет казнен или хотя бы пострадает, это плохо скажется на мирных переговорах – и на жизни Кёгеля.
Даже услышав прямую угрозу, Кёгель с трудом понимал, что должен сохранить заключенным жизнь. Только на следующий день, когда Мор отвел его к региональному командиру СС в Нюрнберге, Кегель, наконец, понял приказ. Сразу после первой беседы с Мором комендант помчался в лазарет, чтобы самому взглянуть на этих «чрезвычайно важных» заключенных.
Их согнали в пустую палату, и пока они бродили по комнате, подводя итоги, ворвался Кёгель, настолько разъяренный, что сбил с ног стоявшего у него на пути санитара. Он взглянул на заключенных с откровенной ненавистью.
«Вы останетесь в этой комнате, – сказал он. – Не будете мне подчиняться, вас накажут. Даже не думайте сбежать. Ничего не выйдет. Лагерь со всех сторон окружен минными полями. Если вас поймают, то расстреляют»[179].
Вингз Дэй, который хорошо говорил по-немецки, спросил его: «Как называется это место?» Но Мор промолчал.
Комендант Кёгель, казалось, собирался резко ответить на эту дерзость, но сдержался и нахмурился. «Вы скоро узнаете это».
С этими словами он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.
По сравнению с государственной тюрьмой Регенсбурга, в которой в тот момент обустраивались их товарищи по несчастью из Бухенвальда, место, куда прибыла группа Заксенхаузена, было крайне мрачным.
Комендант был прав: вскоре командир авиакрыла Дэй и его люди узнали название этого места. Хотя раньше они ничего о нем не слышали, этому месту еще предстояло оставить в их судьбе глубокий след.
В Флоссенбюрге зачастую приходилось трудно. Во время своего пребывания в Заксенхаузене Дэй и другие были изолированы от большей части обыкновенной жестокости лагерной жизни. Больница, в которой они проживали, располагалась на склоне, а лагерь раскинулся под ней. Они наблюдали, как истощенных заключенных толкали и избивали по пути на ежедневную работу в карьере и обратно. Заключенные, каждый день по 12 часов дробившие гранит, голодные и истощенные, часто умирали или же лишали себя жизни. Больница также находилась между тюремным блоком и крематорием, и подобное передвижение заключенные наблюдали каждый день[180].
Всего через несколько дней Джимми Джеймс понял, что более жуткого зрелища не видел нигде. Заключенные часто встречали узников в больничной уборной: «серо-желтая кожа, натянутая на бритые головы, впалые щеки и стеклянные измученные глаза в пустых глазницах, язвы, покрывающие конечности, тонкие, словно спички»[181].
Но своей репутацией Флоссенбюрг был обязан не этому. Все знали, что, если гестапо оказалось недовольно оправдательным вердиктом, вынесенным печально известной Народной судебной палатой Берлина, оно без лишнего шума отправляло оправданного обвиняемого во Флоссенбюрг на казнь[182]. То же самое иногда делали с заключенными союзников, например с 13 агентами УСО, убитыми в конце марта. Ритуал и метод казни во Флоссенбюрге были поистине садистскими. Осужденных заключали в тюремный корпус – длинное, низкое здание с двором – часто в ужасные условия, иногда оставляли без еды и в полной темноте. Когда дело наконец доходило до самой казни, процесс этот был долгим и мучительным; часто применялась специальная тонкая веревка, называемая «фортепианной струной». В последние месяцы войны во Флоссенбюрге было проведено так много казней, что крематорий не справлялся, и СС начали складывать трупы в огромные кучи, обливать бензином и поджигать.
В такой обстановке, когда между ними и скверным нравом коменданта Макса Кёгеля стояли только приказы Мора, заключенные оказались в крайне опасном положении.