Ёлка опустилась на лестничную площадку с шелестом фольги и стуком кадки о кафель. Петя наблюдал за тем, как папа долго искал ключи: с ёлкой Петренко-старший стал совсем «нормальным» и не сдерживал гастрономических фантазий. Всю дорогу домой он вспоминал, что давно не ел ничего с горгонзолой и трюфелем…

По пути он рассказал Пете о «стыдной рассылке» планов на год, которая уже не казалась такой страшной. А по радио как раз начали обсуждать всякие техники подведения итогов. Петя не разделил восторга ведущего по поводу дневников — для него слово «дневник» было тугим канатом связано со словами «домашнее задание», «контрольная», «четвёрка» и «родительское собрание». Папа объяснил Пете, что чек-листы делают в виде списка с пустыми квадратами для галочек или плюсиков. Правда, на описании дневников снов, рассказах о рисовании за обедом и об эссе в свободной форме у Пети отключился мозг. Он вернулся на минуту в рабочее состояние — ради альбомов с картинками. Петя клеил такие на уроке изо с Евой Георгиевной, а ещё их, оказывается, собирали успешные учёные и бизнесмены. Почему-то ведущий ни слова не сказал о письмах Деду Морозу… И только папа и сын принялись живо обсуждать эту несправедливость, как из-за угла выскочил их двор. Он поймал машину Петренко в свои тёплые снежные объятия, и они сразу почувствовали себя дома…

Вода из-за открывшейся двери квартиры не хлынула, но в ванной шумели трубы и булькала жидкость, в которой, возможно, уже растворилась Баба-яга… Не сняв ботинок, Петя и папа подступили к двери в санузел. Замерев в темноте, они прислушались: оттуда доносился голос. Баба-яга с кем-то разговаривала.

— И вот послушай: иду я по дёрну, а тут из болота на меня три русалки как выпрыгнут, и давай щекотать. Я так и подавился шишкой! — забулькал кто-то незнакомый Пете и папе.

— Совсем от рук отбились без тебя, — загудел другой голос и будто прихрюкнул.

Вода из крана согласно капала. Папа осторожно потянул на себя дверь. Перед ним и Петей открылась удивительная картина: без платка, совсем лысая, на краешке ванны сидела яга. А в зеркале, прямо перед ней, светили глазами и носами Водяной, огромный серый Ворон и Вепрь. Внизу из-под подбородка Вепря выглядывал рогатый, бородатый человечек, похожий то ли на гнома, то ли на сатира. На полу диким котом свернулся яговий парик.

— Ох, родненькие… скучаю, — тяжело вздохнула Баба-яга. — Все уровни «Геншин» прошла, ёлочные игрушки съела, почту старшего ихнего взломала… Что делать — не пойму?

— А что надо с ними делать? — спросил носатый и в бородавках Вепрь. И по-профессорски почесал переносицу копытцем.

— А мне с ними делать ничего и не надо… Это им надо поверить, что Новый год — праздник, а не просто день в году. Даже с Бабой-ягой в гостях, — вздохнула старушка и смахнула с носа каплю воды, брызнувшей ей в лицо.

— Ты, яга, лука-а-авишь… — то ли зарычал, то ли заурчал кокетливо Вепрь.

— А я… — Тут яга принюхалась и, повернув голову, увидела торчащие из темноты коридора головы Пети и папы.

— Ай! — булькнули Леший, Вепрь и человечек.

Старушка подскочила на бортике ванны, но поскользнулась на своём же парике и упала в воду вверх ногами. Вода чуть выплеснулась на пол и обняла ягу крепкокрепко. А морды и лица в зеркале пропали.