На следующее утро я пошла купаться одна.

Папа проснется — а на моей кровати записка «Ушла в море». И ему придется меня догонять. Такой у меня был план. И он удался!

Маску и полотенце я еще вечером предусмотрительно положила на тумбочку у кровати. Из номера мне удалось выйти беззвучно. Пляж был абсолютно пустым, вода — тихой, а я — очень счастливой. Следуя за стайкой рыб, я заплыла подальше. Бульк! — разбегались из-под маски пузырьки воздуха и моя гордость собой. Я умею быстро плавать! Бульк-бульк! Могу глубоко нырять! Бульк!

За губчатыми, обросшими зеленым бархатом камнями начинались подводные поля. Сплошные волны песка, похожие на водную рябь. Иногда, словно цветы, мелькали ракушки и рыбешки. Кое-где в дно ввинчивались черные лунки. Папа сказал, что это домики крабов.

Я нанырялась и побрела к берегу, чувствуя себя космонавтом, который только что вернулся на Землю. Сильно кружилась голова. Хотелось лечь и не двигаться. А на пляже меня уже ждала мама. Приподняв очки, она смотрела, как ее дочь, пошатываясь, выходит из воды, и махала рукой.

— А где папа? — растерянно спросила я, плюхнувшись на лежак и скидывая балласт в виде маски.

— Он… работает, — так же растерянно сказала мама и протянула мне персик.

Вечером, уставшие от солнца, новых впечатлений и любопытных взглядов других отдыхающих, мы ужинали молча. Папа, блестя лысиной, медленно и мелодично черпал сырный суп. В супе отражались сияющие люстры, и папа разглядывал их то на потолке, то в тарелке. Мама изучала других отдыхающих. Я пыталась есть шоколадное мороженое и одновременно читать книгу. «Так-так-так», — папа стряхнул с ложки капли супа и нацелил ее на мой десерт. Я прикрыла вазочку рукой — терпеть не могу посягательств на еду. Но тут же вспомнила про приторные слова Ларисы, и все мороженое досталось папе.

— Вам пора кое с кем познакомиться. — Двумя взмахами ложки он разделался с мороженым и встал. — Идем.

Лабрадор тут же появился рядом с папой, хотя еще полминуты назад дремал у входа в столовую. Пломбирный пес с умными глазами попадался нам повсюду. На пляже, на лестнице, даже у двери нашего номера. Вот и сейчас он явно решил пойти с нами.

Папа потянулся погладить его, но остановился.

— Знаете… что-то не позволяет мне относиться к этой собаке как к животному.

— Может быть, потому что его зовут Дебюсси? — У нас за спиной, словно песок на кафеле, заскрипели слова. Голос доносился из-за рояля, стоявшего в фойе.

Папа наотрез отказался работать за этим роялем. И тем более по вечерам «репетировать» за инструментом что-нибудь «свеженькое», как упрашивал его Пленкин. Во время этой довольно стыдной сцены (нам с мамой было очень стыдно!), то за роялем, то за листами огромного папоротника в горшке, то за крошечным Плёнкиным прятался пианист Николай Остролобов. Он сразу невзлюбил папу. Еще бы! Теперь никто и слушать не хотел его игру. Все внимание доставалось известному композитору.

Так вот, этот самый Николай и проскрипел про Дебюсси.

Лабрадор одобрительно гавкнул и повел нас прочь из фойе. Папа через плечо спросил, где же хозяин этого благородного создания. Остролобов лишь криво улыбнулся и скрылся за папоротниками и роялем. А мы направились за псом.

Ковролин мягко проминался под нашими шагами. Пока мы шли по длинному коридору, я читала надписи на дверях.

ПРАЧЕЧНАЯ

ГЛАДИЛЬНАЯ

403

ТЕХНИЧЕСКАЯ

041

КОМНАТА ДЛЯ ОТДЫХА ГОРНИЧНЫХ

МУЗЫКАЛЬНАЯ КОМНАТА

ВТОРАЯ СТОЛОВАЯ

МЕДПУНКТ

— Папа, куда ты нас ведешь? — спросила мама, и тут мы остановились у нужной двери.

«Особая комната» — таинственно сообщила нам табличка. Папа достал ключ и быстро справился с замком.

А за дверью скрывался целый актовый зал — с бархатными стульями и шторами, нарядными люстрами и сценой. Не такой большой, как фойе в главном здании, но тоже очень красивый, довольный собой, как полный чайник, и с хорошей акустикой. Посреди сцены стояло фортепиано. С ним-то мы и должны были познакомиться.

Дверь в особую комнату скрипнула. И тут у нас из-за спины удивительно ловко для своей старости и слюнявости выпрыгнул лабрадор. Он очутился у фортепьяно и…..

Мы с мамой зажмурились. Подумали, что сейчас пес, который всю дорогу беззвучно ступал за нами по ковролину, поднимет лапу и сделает сами знаете что! Но он только обошел инструмент по кругу два раза, обнюхал его, завилял хвостом и удалился.

— Очень необычная собака, — сказал папа. Но тут же забыл о лабрадоре и торжественно сел за фортепиано.

— Пишется мне тут — от-лич-но, — протянул он и опустил пальцы на клавиши, словно ноги с пирса в теплую морскую воду.