Штиль одеялом накрыл город, целую ночь боровшийся с бурей и теперь готовый спать даже на пляже. Как мой папа.

Мимо проплывали сонные официанты, сотрудники пансионата и редкие отдыхающие, нашедшие в себе силы на отдых. Почти прозрачный, но счастливый папа выпил за завтраком кофе и дошел до пляжа. Это был последний день отпуска композитора — завтра надо уезжать. Я, мама и верный нам Дебюсси последовали за папой.

Солнце, будто сжалившись над нами, почти не пекло, и мы тоже быстро уснули. Папа — сидя в раскладном кресле, мы с мамой — на надувном матрасе, а лабрадор — под столиком с картами и крахмальными, почти августовскими персиками. Шумело море.

Мне снова и снова снился шторм, горящие глаза папы, молнии, летающий смычок Шахматова, мечущийся между нами Дебюсси и печенье, которое таяло внутри уставших музыкантов. Почему-то все время тихо звенел треугольник.

Спустя почти полчаса концерта во сне я проснулась. Треугольник продолжал стучать. Вернее, это был не треугольник, а ножницы. Они клацали стальными зубами над папиной лохматой шевелюрой. Что? Как это могло случиться? Лариса Ауэрбах решила подстричь папу? Я терла глаза. Горе-охранник Дебюсси и ухом не повел. Мама повернулась на другой бок и засопела. Папа во сне почесал нос, на который упала пара состриженных прядок, и чихнул. И все равно никто не проснулся.

Тут Лариса сделала шаг назад, чтобы посмотреть, как выглядит теперь папина лысина, — а, надо признаться, выглядела она намного лучше!

«И все-таки тебе надо сделать челку», — шепнула парикмахер и клацнула инструментом в руке. Я вздрогнула. Незваная гостья стряхнула с папиного плеча пушистые комки волос и ушла, решительно вонзая каблуки в горячую гальку. Я еще раз глянула на папу — храпящего, уставшего, но аккуратно подстриженного — и снова положила голову на матрас. Нет уж, я тоже хочу спать. Теперь с нами точно не случится ничего страшного. Разве что папа будет чуть-чуть ругаться…

Ах да!

Еще уже за ужином к нам подошел главный повар пансионата. Он снял высокий белый колпак и поклонился папе:

— Почему вы так любите манную кашу? Это как-то связано с музыкой?

Сияя свежеподстриженной лысиной, папа заулыбался.

— Вы не поверите, но совсем нет. С футболом. Я играл в него в детстве. Еще до знакомства с фортепьяно. Знаете, когда целая чашка манной каши падает в живот, там становится очень тепло. И еще мне всегда кажется, что, упав, она поднимается на ноги, разводит руки в стороны и словно вратарь защищает вас изнутри. В дворовой команде я был вратарем.

Папа смущенно глянул в окно на море, а растроганный повар поставил на стол термос с наклейкой «Самая вкусная каша для композитора».

А потом нам передали золотистый конверт. Хрустящая бумага распахнулась большим ароматным письмом. На листе с гербами и завитушками, будто из какого-то музея, совсем детским почерком было написано:

Дебюсси может быть вашей собакой.

Не благодарите.

Это было письмо с лайнера «Осьминог».

Нашей собакой!

После прыгающих букв Р и S Максим Шахматов желал нам хорошей поездки домой и просил иногда отправлять фото пса и не давать ему слишком много мясного суфле.

А мы и не собирались.

Фух, вот теперь я точно рассказала всё.