К обеду накрыли овальные столы внутри столовой и на палубе, под сияющими молочной белизной тентами. Нас усадили рядом с Плёнкиным, его женой Розой и Шахматовым. Извинившись за опоздание, мы с мамой сели на свои места. Папа в этот момент открыв рот слушал виолончелиста-садиста. Тот мягко поводил руками, словно балерина, и рассказывал одну за одной смешные истории про… Дебюсси! Шахматов улыбался, глядя то на Розу, то на Плёнкина, то на папу. А теперь и на нас с мамой. Лицемер. Он будто собирал цветы по залу после концерта.

— И вот этот пушистый интриган забрался в раздевалку к девочкам и начал там отряхиваться от воды. Какой поднялся визг! Конечно, после такого никто не заметил, что Дебюсси съел новые мамины сандалии: она успокаивала моих младших сестер и смеялась.

Вмешался довольный Плёнкин: по его словам, лабрадор очень подружился с нашей семьей и везде следует за известным композитором.

— Кажется, он нашел себе новых хозяев! — несмешно пошутил директор пансионата.

Мои брови сами собой недовольно сдвинулись. Но папа глазами посылал мне знаки: «Ничего себе! Как все завернулось! Молчи и слушай».

И мы молчали и слушали. А Шахматов рассказывал о своем музыкальном детстве, как уговорил родителей завести лабрадора, выиграв первый большой конкурс, и… как после уехал из дома. Собаку он забрал с собой на побережье. Но вот уже год как он стал совладельцем лайнера и живет на борту. А взять сюда пса невозможно.

— Дебюсси все время укачивало: он бегал к бортику чаще, чем я успевал посмотреть на часы. Пришлось вернуть его на берег — охранять «Морской». Господин Плёнкин, скажите, ему же там неплохо?

Шахматов улыбался и растягивал слова, будто разматывал старую фотопленку или раскрывал большую книгу. Казалось, он говорит о чем угодно — только не о своей долгожданной любимой собаке или сестрах, которых не видел уже три года.

Вот если бы у меня была собака! Если бы у меня была собака…

Я бы на его месте так не улыбалась!