С тех пор как папа стал композитором, он начал вставать совсем рано. Только солнце поднимется — он уже чистит зубы, вытирается полотенцем, отжимается, приседает и садится за работу. Утро для него — самое чистое и легкое время. Музыке ничего не мешает. Она сама собой льется папе в уши, из папиных ушей — на клавиши фортепиано, а после — в нотный блокнот.

На море папа тоже не изменял своим привычкам. Вынырнув из-под маминой руки, он делал минимум десять отжиманий, пять раз задерживал дыхание и уходил в тайный актовый зал.

Тут я и заставала его по пути на пляж. Но одним солнечным утром вместо меня его нашел директор пансионата.

Откашлявшись, он склонился над папой и прошептал, будто боялся кого-то разбудить.

— Уважаемый Аркадий, не будете ли вы так любезны познакомиться с моей женой Розой? Которую ночь не спим, нужна ваша помощь.

Папа, признаться, смутился от таких откровений. Даже руки с клавиш убрал.

— Конечно… А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что она… Как бы сказать… Поет. Одну и ту же песню. Никаких сил нет. И у нее, и у меня уже голова раскалывается. Под глазами синяки. Но она поет и поет.

Папа нахмурился и тяжело вздохнул. Если бы я стояла рядом, то по его морщинкам сразу бы все поняла. Музыкальная тараторомузелла!

Эта зараза проникает в организм ослабленного восприимчивого человека и устраивается там поудобнее. Внутри у несчастного начинают звучать самые тоскливые, бессмысленные и прилипчивые песни, которые и в душе-то стыдно петь. А тут инфицированный начинает исполнять их везде: в гостях, на пляже, в туалете и даже у зубного врача.

За ужином, когда официанты разносили полные кастрюли молочного супа, Пленкин появился снова. Официанты одернули жилетки и стали разносить суп еще быстрее. Директор натянуто улыбнулся маме, отметив ее прическу и брови. Потом склонился над папой, как лампа на коленчатом штативе, и что-то тихо забормотал. Папа понимающе кивнул, извинился перед нами, убрал салфетку с колен и отправился за несчастным мужем поющей жены в темноту коридора.

Жена директора была высокой и рыжеволосой, с низким голосом и печальными глазами. Сидя в недоступной для всех части пансионата, она мурлыкала, и выла, и выстукивала пальцами одну и ту же мелодию. Прошлым летом эта песня звучала из каждого утюга.

Пленница песни покачивалась на пуфике и выла:

У бедного директора задрожал подбородок. На него больно было смотреть.

Папа тут же взял ситуацию в свои руки. Он попросил Розу сделать пару глубоких вдохов и выдохов и рассказать, где она услышала эту песню.

— На пляже, — всхлипнула она и затянула: — Скво-о-о-озь двери, дождь и гро-о-о-о-о-зы…

В тот вечер папа узнал, что Роза училась классическому танцу, любила инструментальную музыку и даже ездила в Москву на концерт Феодора Терезиса. А еще ценила творчество «АББЫ» и Шнитке.

Правда, любимых пластинок здесь у нее не было. Снотворного и берушей для мужа — тоже. Папа прощупал Розе пульс. Осмотрел горло. Заглянул в красные от недосыпа глаза.

— Завтра я выпишу вам лекарство, — пообещал он и направился в актовый зал.