1881 год, октябрь, Венеция, остров Повелья

Полуденное солнце стояло высоко, отражаясь в спокойной воде лагуны слепящими бликами. Паровой катер с узкой трубой, выкрашенной в темно-зеленый цвет, мягко рассекая волны, приближался к восточному берегу Повельи. Здесь, вдали от узкого, похожего на иглу шпиля маяка-колокольни и заросших зданий старого госпиталя, остров был почти живым – в небе лениво кружили чайки, а ветер легонько колыхал ветви деревьев с оранжевой листвой. Вид для преимущественно каменной Венеции редкий.

Корсаков стоял у поручня, прищурившись от света. Его взгляд был устремлен к берегу – из воды поднималась низкая плотина из тесаного камня, уже частично разрушенная, но все еще позволяющая пристать. За ней виднелись редкие деревья, заросли лопуха и высокий камыш, шевелившийся под легким бризом. Где-то дальше – каменные останки каналов и зданий, сейчас утопающие в осенней листве.

– Жуткое место, ей-богу, даже для меня жуткое, – признал Галеаццо, встав рядом с Владимиром. – Говорят, если копнуть землю в любом участке острова, то неминуемо найдешь чьи-нибудь кости. А земля на чумных полях перемешана с пеплом…

– И рассказываешь ты это, чтобы меня приободрить? – покосился на него Корсаков.

– Скорее уж себя, – ответил его друг. – Не могу же я сестре признаться, что меня сейчас трясет от нервов.

Франческу, казалось, остров не интересовал. Она сидела на узкой скамье, погруженная в собственные мысли. Владимир подумал, что одного ее вида хватило бы, чтобы шокировать чопорных венецианцев. Для вылазки она облачилась в шнурованные ботинки, скандальные для общества брюки, и жакет песочного цвета, и белую блузку. Костюм шел ей чрезвычайно. Почувствовав внимание Корсакова, Франческа посмотрела на него. Еще неделю назад взгляд вышел бы высокомерно-вызывающим, заставляя Владимира отвернуться. Сейчас же, глядя на нее, Корсаков ощутил прилив уверенности.

Катер сбавил ход. Из трубы вырвался короткий хриплый выдох пара. Галеаццо отдал знак стоящему за штурвалом, и судно осторожно встало почти у самого края берега, где некогда был выложен спуск для лодок – сейчас почти весь он был поглощен травой и мхом. Бонавита и Корсаков перекинули от борта дощатый трап, и троица пассажиров, один за другим, ступила на сушу.

Ноги увязали в рыхлой, чуть влажной земле, в которой пробивались сорные цветы. Остров казался заброшенным не на десятки, а на сотни лет, будто время здесь не шло вперед. Оно стояло. Оно ждало.

Катер за их спинами медленно отвернул от берега, оставляя их один на один с неизвестной опасностью. Они условились, что капитан станет ждать их, пришвартовавшись напротив, у длинного рыбацкого и курортного острова Лидо, наблюдая за местом высадки в подзорную трубу.

– Ну, все знают, что делать? – поинтересовался Галеаццо, опершись ногой на обломок каменного мола. Сейчас, с саблей на поясе и развевающимися на ветру волосами, он смахивал на пирата, но не настоящего, а тех, что населяют исключительно страницы романтических приключений, которые любят читать трепетные гимназистки.

– Да, капитан, – шутливо отсалютовал ему Корсаков, стараясь отогнать нервную дрожь и мрачные предчувствия.

– Олухи, – закатила глаза Франческа.

– Тогда встречаемся здесь же через двадцать минут, – не обратив на нее внимания, объявил Галеаццо и первым скрылся в зарослях.

* * *

Напускной азарт слетел с Корсакова, как только он остался один. Островок был крохотным – меньше тысячи футов на самом протяженном участке. А потому госпиталь ждал его почти сразу за линией деревьев, разросшихся вдоль восточного берега.

Его глазам открылось массивное строение в венецианском стиле с потемневшей от сырости кирпичной кладкой и облупленной штукатуркой. Высокие арочные окна мрачно взирали на лагуну, а над центральным входом навис ржавеющий металлический козырек. По периметру здания тянулась запущенная веранда с подгнившими колоннами. Рядом упиралась в небо острым шпилем бывшая колокольня, но туда Владимир должен был попасть лишь после осмотра госпиталя. Чего ему делать крайне не хотелось.

Окна были замазаны изнутри черной краской, неприятно напомнив ему дом у смоленской крепостной стены, где свил свое гнездо караконджул. Вряд ли в распоряжении Фарука находились такие твари, иначе бы ему не потребовались кадавры, но Владимир старался не терять бдительности.

Длинную саблю он, в отличие от Галеаццо, закрепил за спиной. Сюртук остался на лодке, позволяя быстро дотянуться до кобуры на бедре. Да и по карманам жилета он распихал достаточно сюрпризов. Оставалось лишь надеяться, что этого хватит, если дело дойдет до схватки.

Корсаков прижался к стене и, стараясь держаться в тенях, подкрался к главному ходу. Двери стояли раскрытыми настежь, словно обитатели острова не боялись, что их кто-то потревожит. На миг Владимир подумал, что они могли ошибиться и в казематах Повельи действительно отбывают карантин холерные моряки. Сюрприз бы вышел крайне трагикомичный. Но втянув исходящий из госпиталя ни с чем не сравнимый запах алхимических элементов, Корсаков понял, что вряд ли им так повезет. Он вытянул револьвер из кобуры и скользнул внутрь.

Полумрак коридора встретил его сухим, спертым воздухом, насыщенным зловонием тления, железа и едкого запаха, природу которого он не мог определить. По стенам тянулись медные трубки, ведущие в глубину здания. Из их сочленений сочилась тягучая мутная жидкость. Где-то вдалеке слышался грохот какой-то паровой машины.

Первая дверь, на которую наткнулся Корсаков, вела в переоборудованную палату, занимавшую, судя по размерам, большую часть этажа. Там, под высокими потолками, в тусклом свете ламп, комнату загромождали алхимические приборы, соединенные в систему: пузатые реторты, змеевики, стальные цилиндры; стеклянные ванны с мутной жидкостью, в которых покоились человеческие тела. Некоторые из них дергались – то ли в агонии, то ли под действием какой-то скрытой силы. Трубки входили им в ноздри, рты, подключались к венам, а все помещение напоминало помесь заводского цеха и скотобойни. В углу стоял огромный ящик с углем и котел, из которого выходил пар, разгоняемый по системе клапанов. На стене, прямо над ним, была выцарапана химическая формула, которую Владимир не смог полностью расшифровать. Он предположил, что Фарук или Гельдерн записали состав смеси из спирта и нитратов, способствующий стимуляции нервной ткани.

Корсаков быстро пересек зал, стараясь не смотреть слишком долго в глаза неподвижным телам – слишком уж многие были открыты и неестественно ясны.

Дальше – запертая дверь. Владимир взломал ее ножом – замок был ржавый и легко поддался. За ней – мрачная кладовка, если слово «кладовка» можно применить к комнате, где вповалку валялись мертвые. Нет, не просто мертвые – изувеченные, искаженные трупы, как будто кто-то пытался собрать человека, не зная, где у него рука, а где грудь. Одно тело имело две груди, но ни одной головы. У другого – несколько суставов, связанных проволокой. В воздухе витала сладковато-прелая вонь гниения, смешанного с запахом масла.

Владимир задержал дыхание, чтобы его не вывернуло наизнанку.

«Фабрика, – подумал он. – Самая настоящая фабрика смерти».

Даже мысль о том, что каждый неудачный результат эксперимента означал, что число потенциальных кадавров было меньше, чем они ожидали, не могла его обнадежить. Больше всего ему хотелось предать здесь все огню.

– Ты и так подозрительно часто решаешь свои проблемы, пытаясь их сжечь, – заметил Петр, с гадливым удовольствием рассматривая одну из ванн за его спиной. – Возможно, тебя, как и Фарука, просто завораживает огонь?

– Этой… этой мерзости не место в нашем мире! – прошептал Корсаков.

– А меж тем я не вижу здесь знаков Мертвых богов или порталов в иные миры, – пожал плечами его брат. – Придется нам признать, что Гельдерн пользовался исключительно своими познаниями. Выходит, что наш мир способен порождать мерзости, которые не уступят в своей чуждости и извращенности даже тем мирам, где пребывают существа вроде того, что поселилось в тебе…

Владимир не стал ему отвечать. Подавив очередной приступ тошноты, он заставил себя пересчитать покойников в кладовой и ваннах. Вышло семь, если он правильно атрибутировал те или иные части тел. Это означало, что в распоряжении Фарука должно было оставаться менее двадцати кадавров.

Корсаков быстро закончил осмотр здания, на счастье не наткнувшись на новые вивисекторские. Не обнаружил он и чего-то похожего на кабинет или спальное место. Похоже, госпиталь использовался только для экспериментов, а его создатель находился где-то еще. Владимир развернулся и без сожалений направился к выходу.

Снаружи он встретил Галеаццо и Франческу, затаившихся у входа в бывший монастырь.

– Нашли что-нибудь? – прошептал Корсаков.

– Док пустой, – ответил Галеаццо. – Ни одной лодки. Либо Фарук ждет, когда она приплывет, скажем, с корабля или из города, либо его здесь нет.

– В тюрьме я нашла только трех моряков, – добавила Франческа. – Они живы, но сошли с ума. Или их опоили чем-то. Не берусь утверждать наверняка. Добиться от них я ничего не смогла. Ничего похожего на логово Фарука тоже.

Корсаков кивнул и кратко, опуская отвратительные подробности, описал друзьям свои находки в госпитале. Лишних слов, впрочем, и не потребовалось – весь ужас отражался у него на лице.

– Значит, если Фарук здесь, то, кроме как в монастыре, ему быть негде, – закончил он.

– И число его слуг резко сократилось, – поддержал его Галеаццо. – Пора покончить с ним.

В солнечном свете фасад монастыря выглядел почти мирно: светло-коричневая кирпичная кладка, тени от вычурных карнизов, застывший в небе шпиль с часами, давно остановившимися. Все окна – и на первом, и на втором этаже – были плотно закрыты изнутри, но стекла целы, рамы ухожены, стены не покрыты плесенью. Здесь явно следили за порядком.

– Это единственное действующее здание на острове, – пояснила Франческа. – Здесь квартировали таможенные чиновники, а когда у острова стоят на карантине корабли, сюда заселяют врачей.

– Сдается мне, что врачей мы не увидим, – мрачно ответил Корсаков.

Главный вход под арочным навесом был заперт, но не взломан – Корсакову пришлось поковыряться в замке отмычкой из маленького походного набора (вся связка не поместилась бы в кармане и громко звенела), прежде чем массивная дверь подалась. Внутри их встретили прохладный полумрак и гулкое эхо: бывший монастырь был пуст – без мебели, без голосов, без запаха. Только пыль и мягкий скрип половиц под сапогами. Коридоры тянулись симметрично, уводя в крылья здания, но не оставляя сомнений в том, где находится главный зал. К нему троица и направилась, проверяя попадающиеся по пути комнаты, но все они неизменно стояли пустыми.

Наконец они добрались до внутренних дверей – двойных, со стеклянными вставками и латунными ручками. За ними, как в театре после поднятия занавеса, открылся атриум. Он занимал два этажа: высокие стены с балюстрадами и галереями, уходящими в темноту; над ними – световые окошки в круглом барабане, отфильтровывающие полуденное солнце в ровное молочное сияние.

Их ждали кадавры.

По обеим сторонам зала, в нишах и вдоль колонн, застыли неподвижные, словно манекены, фигуры в черных плащах, но без ставших уже привычными треуголок и масок. Лица кадавров были покрыты странной черной пленкой, тела, похоже, пребывали в разной степени разложения, но все выправлены в одну стойку: руки вдоль тела, головы опущены. В иных обстоятельствах их можно было бы принять за монахов, застывших в общей молитве. На скрипнувшие двери они не обратили ни малейшего внимания.

– Ждите здесь, – шепнул Корсаков и осторожно, чувствуя себя польстившимся на сыр из мышеловки грызуном, шагнул внутрь. Ни один из кадавров не шелохнулся, не повернулся на звук, не схватился за оружие. Владимир недоверчиво переглянулся с друзьями, а затем откашлялся. В повисшей тишине звук показался оглушительным, но темные фигуры не отреагировали и на него.

– Кажется, они… как бы это сказать… выключены? – вслух предположил Корсаков.

– Я предлагаю не рассчитывать на это, сделать свои дела и унести ноги, – прошептал Галеаццо. – Смотри.

В центре атриума, на месте, где когда-то мог находиться фонтан или статуя какого-нибудь святого, теперь раскинулся кабинет. Ковер. Стол. Несколько ящиков. Книжная стойка. Лампа с алым абажуром. Все будто перевезено из чьей-то уютной комнаты, а потому смотрелось крайне странно и неуместно в окружении дремлющих мертвецов. Владимир предположил, что Фарук позаимствовал мебель из одного из кабинетов, что использовались приезжими чиновниками. Либо, чем черт не шутит, даже из одного из не осмотренных им помещений библиотеки Бонавиты-старшего.

Продолжая подозрительно коситься на кадавров, он подошел к столу. На его поверхности лежали раскрытые тетради, бумаги, фолианты с названиями на латыни и арабском, несколько ампул и, в качестве особенно макабрической шутки, человеческий череп.

Галеаццо и Франческа присоединились к нему, разглядывая собранные Фаруком вещи.

– Итак, кабинет мы нашли, – констатировал Галеаццо. – А вот где его хозяин? Если он все-таки уплыл раньше, то искать его по всей Венеции будет очень сложно, а устраивать ему засаду здесь, посреди этих дружелюбных ребят, мне бы не хотелось…

– Мы всегда можем попытаться их порезать по одному, – предложил Корсаков.

– Готов поспорить, что, если мы хоть пальцем их коснемся, они очнутся и попытаются порезать нас…

– Тогда предлагаю замолчать и поискать что-нибудь полезное, – шикнула Франческа.

Владимир не сомневался, что книги, лежащие на столе, когда-то хранились в библиотеке Damnatio memorae. Он наугад взял несколько томов и пролистал их. В глаза бросились уже ставшие знакомыми символы Мертвых богов. Содержание книг, в отличие от надписей на обложках, местами ставило его в тупик. Казалось, что средневековые писцы, начав перепись на латыни или арабском, понемногу сходили с ума. Текст постепенно менялся. Множились непонятные символы и незнакомые слова. Глава, многообещающе начавшаяся со слова Maledictiones[71], быстро скатилась в ту же самую чепуху, однако Владимир узнал переплетения символов.

– Кажется, вот оно, – прошептал он. – Здесь идет речь о проклятии, что наслали на вашего отца.

– Еще бы было понятно, о чем здесь пишут, – мрачно заглянул через его плечо Галеаццо.

– Посмотрите сюда, – привлекла их внимание Франческа. Перед ней, на краю стола, придавленные черепом, будто пресс-папье, лежали тщательно, в подробностях отрисованные планы какого-то здания. Владимир опознал очертания сцены и оперного зала.

– Это то, о чем я думаю? – спросил он.

– Да, – кивнула Франческа. – Ла Фениче. Место проведения Конклава.

– Ожидаемо, – кивнул Корсаков. – Плести заговор в Венеции одновременно с таким событием и не попытаться его атаковать… было бы странно.

– А что-то кроме планов здесь есть? – спросил Галеаццо и решительно сдвинул в сторону череп.

Зал облетел тихий, но отчетливо слышимый в окружающем безмолвии шелест. Окружающие их кадавры шевельнулись. Черная пленка с гадким шлепком стекла с их лиц на пол. Белесые мертвые глаза впились в застывших у стола незваных гостей.

– Кажется, это была ловушка, – пробормотал Галеаццо.

– Ты так думаешь? – нервно спросила Франческа.

Корсаков не стал с ними препираться. Вместо этого он шагнул вперед, прочь от стола, переложив револьвер в левую руку, а правой вытаскивая из ножен за спиной кавалерийскую саблю. Кадавры будто повторили этот жест. Их ятаганы и короткие матросские клинки с шелестом покинули ножны. Мертвецы начали приближаться своим синхронным чеканным шагом.

Владимир почувствовал, что, несмотря на всю опасность ситуации, на его лицо наползает довольная кривая ухмылка. Никаких больше пряток. Никакого бегства. Последние кадавры – единственное препятствие, что отделяет его от Фарука. И это препятствие предстояло уничтожить. Внутри словно вспыхнул огонь. Сердце забилось чаще. Ладонь надежно сжала рукоять сабли. Нога шаркнула по полу, проверяя, насколько он скользкий. Дыхание стало ровным. Впервые за долгое время он испытал забытое за чередой потерь и кошмаров чувство. Не страх. Хищное предвкушение, ясность, которая наступает лишь в мгновения перед боем.

Кураж. Спонтанность. Безумие. В такие моменты человек делает либо нечто бесконечно глупое и погибает, либо…

Что ж, это Корсакову предстояло узнать.

Он развел руки в стороны, открывая беззащитную грудь для удара кадавров, и насмешливо воскликнул:

– Allora, forza, signori![72]

Глупость. Кадавров невозможно запугать или спровоцировать. Но жест предназначался не им. Он нужен был Владимиру. Выпустить все свои затаенные страхи, что так долго точили его изнутри. Почувствовать льющуюся по венам силу. И знать, что его сейчас видят. Не противник. Нет. Франческа, стоящая за спиной.

Атака не заставила себя ждать. Первый кадавр ринулся к нему, занося меч. Плавным танцующим движением, которому его научил дядя Михаил, Корсаков увернулся, пропустил мертвеца мимо себя и снес ему голову взмахом сабли. Новый противник уже подступал следом. Владимир дал инерции закружить себя, поднырнул под удар, упав на колени, и перерубил кадавру ноги. Галеаццо не врал – сабля была исключительно острой. Мертвец рухнул на пол, но попытался ползти дальше. Корсаков крутанул саблю, взяв ее обратным хватом, пришпилил кадавра к полу, приставил к его голове револьвер и спустил курок.

Друзья за его спиной тоже вступили в бой. Галеаццо сражался как дуэлянт с оперной сцены – широкими, красивыми выпадами, с горящими глазами, будто в этом был смысл его существования. Его попытались окружить трое кадавров, но Бонавита, ловко маневрируя, парировал их удары и заставлял мешать друг другу. Один из противников открылся, и Галеаццо обрушил ему на голову удар, раскроивший череп надвое.

Другой противник наседал на Франческу. Его меч стремительно рухнул на девушку сверху вниз, но она успешно парировала его, выставив саблю над собой. Ее левая рука метнулась к лицу противника, будто намереваясь дать пощечину, но вместо этого в ладонь ей лег уже знакомый Корсакову миниатюрный «дерринджер». Раздался хлопок, в воздухе застыло облачко дыма, а кадавр рухнул перед ней наземь.

Однако мертвецы, даже потеряв четырех собратьев, продолжали наседать. Ограниченное пространство атриума, с одной стороны, не позволяло Корсакову и его союзникам свободно маневрировать, а с другой – заставляло противников жаться друг к другу, теряя численное преимущество. На Владимире, Галеаццо и Франческе сейчас висело по четыре противника, и противостоять им всем одновременно было крайне сложно. Корсаков даже не успевал вскинуть револьвер, чтобы выстрелить одному из оживших трупов в голову. Пришлось всадить ближайшему из кадавров пулю в ногу. Боли тот явно не испытывал, но раздробленный сустав подломился и заставил его упасть. Добить его Владимир не успел, ему срочно пришлось отбивать удар выросшего справа врага. Этого кадавра Владимир полоснул поперек живота. Кишки не выпали – их, судя по всему, уже не было. Вместо этого в нос ударил резкий запах формалина. Срочно требовалось пространство.

– Владимир, меняемся! – словно прочитав его мысли, крикнула из-за спины Франческа.

Корсаков обернулся – и понял, что ему предлагают. Он рывком разорвал дистанцию с ближайшим противником, перекатился и перехватил кадавра, с которым сражалась Франческа. Девушка в этот момент заняла уже его место. Эта рокировка позволила Владимиру снести новому врагу черепушку выстрелом из револьвера, а Франческе – перерубить позвоночник тому мертвецу, что еще секунду назад наседал на Корсакова.

– Не думала, что ты так быстро поймешь, что я предлагаю!

– Боюсь, что я еще успею об этом пожалеть.

Они обменялись улыбками и встали спина к спине, встречая новых кадавров. Удачно срубив голову одному из своих противников, к ним пробился Галеаццо.

– Эти ублюдки не знают усталости! – выдохнул он, откидывая со лба намокшую от пота прядь волос. – Какие будут предложения?

Корсаков кивнул на лестницу, ведущую вверх, к балюстраде:

– Заберемся наверх. Так они не смогут нас окружить.

Ощетинившись саблями, они отступили к лестнице. Она была столь узкой, что на ней с трудом бы разошлись двое. Это позволило Галеаццо и Франческе взбежать на второй этаж, пока Корсаков сдерживал наседающих кадавров. Те были вынуждены втянуться за ним поодиночке, что сильно облегчало задачу. Владимир отступал ступенька за ступенькой, пока сам не оказался наверху. Над лестницей показалась голова первого ходячего трупа. Раздался свист – и Галеаццо, вставший сбоку от лестничного проема, обезглавил его. Корсаков выстрелил вниз, в напирающего следом противника. Два утративших подобие жизни тела рухнули назад, увлекая вниз ступающих за ними собратьев.

Получив короткую передышку, Владимир оглянулся, ища глазами Франческу, – и замер от ужаса. Девушка стояла спиной к краю балюстрады, по которой уже почти вскарабкался один из мертвецов, не последовавший за остальными по лестнице. Он заносил клинок, готовый всадить его в спину Франческе.

Смерть. Она всегда готова забрать тех, кто оказался рядом.

Девушка прочитала что-то в его взгляде и начала разворачиваться назад.

Медленно. Она не успеет.

С разрывающим горло криком Корсаков оттолкнулся ногой и стремительно нырнул вперед. Он врезался во Франческу, увлекая ее за собой на пол. Лезвие моряцкой сабли ринулось вперед, но встретило лишь пустоту. Кадавр неловко перевалился через перила и рухнул следом. Он попытался занести оружие для следующего удара, но лежащий Корсаков уже разрядил в него три оставшихся в барабане пули, одна из которых вышибла мертвецу остатки мозгов.

Владимир уронил внезапно потяжелевшую руку с револьвером и со свистом выпустил воздух из легких.

– Ты цела? – спросил он у лежащей рядом Франчески.

– Корсаков… – тихо и медленно произнесла она. – Ты сейчас весьма хорош собой…

– Вы там долго собрались валяться? – сварливо поинтересовался Галеаццо. За это время он успел разделаться еще с двумя противниками, но оставшиеся четверо все-таки выдавили его от лестницы. Владимир с Франческой вскочили на ноги, схватив брошенные сабли, и присоединились к нему. Лишившись своего численного превосходства, кадавры ничего не смогли им противопоставить и упали наземь с отсутствующими головами или разваленными черепами, чтобы никогда уже не подняться.

– Если честно, в какой-то момент я подумал, что мы тут погибнем, – признался Галеаццо, брезгливо вытирая заляпанную подобием крови саблю о плащ ближайшего покойника.

– А я вот ни секунды в нас не сомневался, – беззаботно отозвался Корсаков, спускаясь вниз по лестнице.

– Что, вообще?

– Ни единой.

Они вновь собрались внизу, у импровизированного кабинета Фарука, и взирали на книги и бумаги на его столе.

– Как бы мне ни хотелось отпраздновать наш успех, но мы еще не закончили, – серьезно сказала Франческа. – Мы по-прежнему не знаем, где Фарук, что он задумал сделать на Конклаве, а способ снять проклятие с отца зашифрован какой-то бессмыслицей.

– Но у меня есть предположение, кто может нам с этим помочь, – осенило Владимира.

– Помочь? – переспросил Галеаццо. – Да тут без божественного вмешательства не обойтись!

– Именно! – ухмыльнулся Корсаков.