Из края в край, из града в град

Могучий вихрь людей метет…

Откровенно говоря, Федору Ивановичу никогда не нравился Берлин. Этот высокомерный и совсем не уютный город напоминал ему провинциальную казарму, кое-как приспособленную для проживания гражданского населения…

Зато кофе и булочки здесь подавали отменные.

Федор Иванович отставил чашку, в очередной раз посмотрел на часы и вновь принялся изучать свежий номер «Прусского еженедельника».

— Господи, уже четверть пятого…

Немецкие газеты в большинстве своем казались ему скучными до зевоты, однако же отпечатаны были добротными красками на хорошей бумаге и с точки зрения вдумчивого читателя содержали много полезной информации:

…Со дня на день ожидается открытие первой железнодорожной линии, соединяющей Берлин с Кёнигсбергом. Развитие паровозного сообщения между городами Восточной Пруссии идет быстрыми темпами, и в самое ближайшее время оно должно будет охватить все наиболее значительные города, от Кёнигсберга и Тильзита на севере до южного Алленштайна, с выходами к морю и в приграничные районы. При этом предпочтение отдано стандартной европейской колее…

Вот и нам бы так! Опять опаздываем…

Ведь должно же быть ясно, что при отсутствии нормальной сети железных дорог хотя бы на европейской части России переброску армейских резервов между будущими театрами военных действий придется осуществлять по старинке, как во времена екатерининских походов.

…Карл Бехштейн объявляет об открытии в Берлине первой фабрики по производству роялей. Цены разумные…

Немецкие рояли? Любопытно. Посмотрим, что получится у этого Бехштейна…

…Русский посол спешно покинул Константинополь. «Отказ Турции дать гарантии православной вере, — заявил он корреспонденту газеты, — создает для императорского правительства необходимость отныне искать этих гарантий в собственной силе».

Бывали, и не раз уже, мгновения, когда Федор Иванович буквально задыхался от своего бессильного ясновидения, от предчувствия надвигающейся военной катастрофы — и одна лишь чрезмерность этой катастрофы заставляла его отгонять от себя мысль о том, что его поколению предстоит увидеть ее осуществление. В самом деле, когда стоишь лицом к лицу с действительностью, оскорбляющей и сокрушающей все твое нравственное существо, разве достанет силы, чтобы не отвратить порою взора и не одурманить голову иллюзией?

Впрочем, видимо, теперь все уже решено — война…

Еще пять лет назад, составляя в очередной раз для Министерства иностранных дел секретную аналитическую записку, Тютчев задавался вопросом, сумеют ли враждебные России силы организовать «вооруженный и дисциплинированный крестовый поход против нас», и предупреждал, что ответ на вопрос этот «обнаружится в самое ближайшее время». Тогда Федор Иванович еще надеялся, что ему удастся убедить правительство, и в конечном счете царя, в том, в чем сам он был давно убежден, — однако довольно скоро понял всю тщетность этих усилий.

В сущности, для России опять начинался восемьсот двенадцатый год, и не понимать этого могли только изменники или глупцы. Вот уж воистину — если бы не существовало вопроса о Святых местах, недоброжелателям России его следовало бы придумать…

Тютчев перевел взгляд на следующую страницу газеты:

…Полицией проведены аресты заговорщиков в Силезии. Так называемые рабочие-социалисты готовились совершить покушение на Его Королевское Величество, для каковой цели из Лондона им были доставлены взрывчатые вещества и большие суммы денег…

Ну, это у них теперь обычное дело.

…Из Кишинева поступают сообщения о незначительных вооруженных столкновениях на границе Дунайских княжеств. При этом канцлер Нессельроде опубликовал очередную ноту, в которой заявил, что движение русских войск вовсе не означает начала военных действий…

Интересно, а что еще это должно означать?

С некоторых пор Федор Иванович пришел к печальному выводу, что главную слабость России в отношениях с другими европейскими державами составляет непостижимое самодовольство официальных властей. Окружение государя до такой степени утратило смысл и чувство своей исторической традиции, что не только не видело в Западе своего естественного и необходимого противника, но, напротив, старалось служить ему чем-то вроде подкладки.

Да и сам государь… ну что уж перед самим собой-то душой кривить? Причиной того безвыходного положения, в котором сейчас оказалась Россия, была чудовищная тупость этого злосчастного человека, который в течение своего почти тридцатилетнего царствования, находясь постоянно в самых выгодных условиях, ничем не воспользовался — и все упустил, умудрившись завязать борьбу со всей Европой при самых невозможных обстоятельствах.

Возможно, беда была еще и в том, что вся русская политика и дипломатия осуществлялась в основном руками немцев или русских немцев. После событий на Сенатской площади царь не доверял русским дворянам, и Федор Иванович Тютчев не раз испытывал на себе разнообразные следствия этого недоверия…

…Господин Штраль обратился к преподавателям берлинского университета, призывая их публично признать, что терпимость в вере есть дочь нечестия и что свобода совести «немало повинна в том процессе разрушения и разложения, который характеризует современное состояние умов и грозит спокойствию Европы»…

Неужели такое происходит в Германии? В стране, подарившей миру Гегеля, Шеллинга, Лейбница… Невероятно!

…По некоторым сведениям, английский флот покинул Мальту и движется на соединение с французской эскадрой, находящейся у Саламина, для последующего движения к Дарданеллам…

А вот это уже серьезно. Очень серьезно. Если западные десанты заблокируют проливы и окажутся в Черном море, под угрозу будет поставлено все побережье, а турки вполне смогут высадиться прямо в Крыму.

…Франция предлагает безотлагательно собрать мирную конференцию европейских держав для разрешения Восточного вопроса…

Ай да император Наполеон III, ай да сукин сын!

Заявления, сделанные в подобном духе, безусловно, позволят ему не только добиться необходимой оттяжки во времени, но и представят миротворцем в глазах общественного мнения.

Федор Иванович Тютчев закрыл газету — читать дальше не было уже ни сил, ни желания.

«Прусский еженедельник» издавался на деньги сторонников так называемой западной партии, образовавшейся при прусском дворе. Возглавляли ее Мориц Август фон Бетман-Гольвег, отпрыск влиятельной семьи банкиров из Рейнской области, дипломаты граф Альберт фон Пурталес и Роберт фон дер Гольц. К этой группировке примыкали также прусский посол в Лондоне фон Бунзен и военный министр фон Бонин. Выступая против политики Фридриха Вильгельма IV, приверженцы этой партии руководствовались различными соображениями. Так, семья Бетман-Гольвегов издавна была связана с Англией и Францией финансовыми интересами, а фон Пурталес и фон дер Гольц были недовольны отношением к себе главы прусского правительства и рассчитывали в случае его смещения занять высокие посты в дипломатическом ведомстве. Кроме того, приверженцы «партии Еженедельника» опирались на поддержку со стороны принцессы Прусской Августы, супруги принца Вильгельма. Несмотря на то что ее мать была дочерью Павла I и сестрой Николая I, принцесса испытывала к России глубокую антипатию. «Партия Еженедельника» упрекала своих политических противников в том, что они, следуя консервативно-монархическим убеждениям, подчиняют внешнюю политику Пруссии интересам деспотической России, призывали к войне с ней на стороне западных держав — и при этом ратовали за проведение в стране либеральных реформ. Все свои политические надежды они возлагали на помощь со стороны Англии, полагая, что либеральная Пруссия станет своего рода «континентальной шпагой» британского правительства — а англичане в награду за это будут поддерживать претензии Берлина на лидерство в Германском союзе.

…Федор Иванович опять посмотрел за окно кофейни.

Наверное, в Берлине никогда и ничто не меняется — даже погода. Точно так же, как несколько недель назад, когда Тютчев был вынужден остановиться здесь по пути во Францию, над черепичными крышами и бесчисленными шпилями города нависали тяжелые, неторопливые серые тучи — однако дождь все не начинался, как будто не решаясь пролиться над столицей Пруссии без соответствующего приказа.

Берлин, подумал Федор Иванович, идеальный город для того, чтобы стать фельдфебелем или философом. Или для того, чтобы застрелиться…

— Напрасно ждете. Ваш приятель сегодня не придет.

— Прошу прощения? — Федор Иванович решительно не мог сообразить, как за его столиком вдруг появился мужчина лет тридцати пяти, с неприметным и совершенно невыразительным лицом канцелярского служащего средней руки. Одет он был также неброско, хотя и не дешево, так что во внешности этого человека глазу было совершенно не за что зацепиться.

— Вы не расслышали? Господин фон Энзе не может прийти на встречу с вами. Его как раз сейчас допрашивают в полиции.

— С ним что-то случилось?

— Ничего особенного, господин Тютчев. Полицейские всего лишь подозревают его в шпионаже.

— Что за бред!

Федор Иванович познакомился с немецким писателем Карлом Августом Варнгагеном фон Энзе в 1844 году, еще при жизни графа Бенкендорфа, — Карл Варнгаген никогда не сотрудничал с русской разведкой, однако же лично с покойным Александром Христофоровичем его связывали общие воспоминания о войне против Наполеона и о последующих дипломатических баталиях на Венском конгрессе. Очевидно, поэтому он не только с удовольствием принял у себя русского поэта, предъявившего рекомендательное письмо от старого боевого товарища, но и составил Тютчеву несколько весьма полезных знакомств. С тех пор они поддерживали отношения, которые порой, конечно, несколько выходили за рамки вопросов чистой литературы — однако не содержали в себе ничего предосудительного с точки зрения государственной безопасности Пруссии.

— Вот и я полагаю, что подобные подозрения безосновательны, — охотно согласился незнакомец. — Однако же если при вас имеются какие-либо послания из-за границы для господина фон Энзе… скажем, из Франции, от некоего Генриха Гейне… то я бы посоветовал вам от них поскорее избавиться.

Федор Иванович Тютчев едва удержался от того, чтобы сунуть руку в карман сюртука.

— Послушайте, я русский дипломат, камергер двора его императорского величества!

— Господи, да успокойтесь вы… — Незнакомец оглянулся по сторонам. Видно было, что он не любит привлекать к себе внимание. — Никто и не собирается посягать на вашу неприкосновенность.

— Кто вы такой, черт возьми? Что вам угодно?

— Меня зовут Вильгельм Штибер — честь имею представиться!

— Ах вот оно что…

Несмотря на то что встречаться с этим человеком лично Федору Ивановичу еще не приходилось, наслышан он был о нем предостаточно… Вильгельм Штибер родился в семье высокопоставленного прусского чиновника, после окончания юридического факультета попросился на стажировку в берлинский полицай-президиум и достаточно скоро занял там пост комиссара уголовной полиции. При расследований нескольких серьезных преступлений молодой сыщик проявил незаурядные аналитические способности и через некоторое время получил первое секретное задание — внедриться в ряды подпольной революционной организации. Задание это Вильгельм Штибер выполнил и даже перевыполнил — на основании добытых им компрометирующих документов все заговорщики были арестованы и осуждены на длительные сроки тюремного заключения.

В последующие годы Штибер подвизается на поприще адвоката по уголовным делам.

Благодаря своим связям в полиции он получает доступ к совершенно закрытым следственным материалам — и с успехом опровергает почти любое обвинительное заключение, добиваясь оправдания своих подзащитных. А это, в свою очередь, весьма способствует установлению нужных контактов адвоката Вильгельма Штибера с так называемым «цветом» немецкого криминального общества.

Во время уличных беспорядков 1848 года в Берлине король Пруссии Фридрих Вильгельм оказался на улице без охраны. Разъяренный народ был готов растерзать его, когда вдруг из толпы выскочил какой-то человек и завопил на всю улицу: «Смерть тирану! Долой короля!» Человек этот, по загадочному стечению обстоятельств оказавшийся Вильгельмом Штибером, успел затащить короля в какую-то подворотню, спрятал его — и в конце концов сопроводил в безопасное место.

Разумеется, король не забыл своего спасителя.

Вскоре Вильгельма Штибера восстанавливают на королевской службе, а затем ему присваивают титул полицейского советника. В его непосредственные обязанности входит негласное наблюдение за деятельностью международной организации Карла Маркса и за различными группами социалистов в Германии, Франции и Бельгии. Всего два года назад, во время промышленной выставки, полицейский советник Штибер осуществил в Лондоне великолепную агентурную операцию по раскрытию штаб-квартиры Союза коммунистов. Он не только за считанные дни обнаружил места собраний коммунистов, не только внедрил в их среду своего человека, но также выкрал или сфабриковал такое количество доказательств преступной деятельности заговорщиков, что их оказалось достаточно для целого ряда громких политических процессов.

— Между прочим, господин Тютчев, мы с вами в каком-то роде коллеги…

— Ошибаетесь, — поморщился Федор Иванович.

— А вот и нет! — Вильгельм Штибер словно и не заметил брезгливой гримасы собеседника. — Вы ведь стихи сочиняете, не так ли? Ну и я ведь когда-то занимался литературой, даже пару лет журнал редактировал…

— Неужели?

— Напрасно не верите.

Действительно, на этот раз Штибер сказал чистую правду — предусмотрительно умолчав лишь о том, что журнал, о котором он говорил, издавался Министерством внутренних дел Пруссии и предназначен был, так сказать, для сугубо ведомственного пользования.

Федор Иванович положил ногу на ногу и так повернулся на стуле, чтобы видеть лицо и глаза человека, заслужившего репутацию лучшего европейского провокатора.

— Слушаю вас, господин Штибер.

— Вы меня слушаете? — уточнил полицейский советник. — Странно, обычно, как правило, все происходит наоборот…

— Послушайте, милейший, я не настолько наивен, чтобы предположить, будто вы заявились сюда без приглашения для того, чтобы побеседовать со мной о классической немецкой поэзии. Никого из ваших сотрудников или агентов я поблизости тоже не вижу — значит, речь идет и не об аресте. Очевидно, вы имеете намерение о чем-то со мной поговорить. Причем приватно, без свидетелей… Ну так начинайте.

— Приятно иметь дело с серьезным человеком.

— Откуда, кстати, вам известно о моих встречах с Генрихом Гейне? — решил не упускать инициативу в разговоре Федор Иванович. — Вы следили за мной? Или кто-то донес?

— Если бы только мы следили… — покачал головой Вильгельм Штибер. — Вот, полюбуйтесь — это копия депеши французского посла в России Кастельбажака, датированная третьим июля. — Словно профессиональный карточный шулер, он извлек откуда-то из-под скатерти и выложил на стол несколько листов исписанной бумаги. — Читайте: «Русскому правительству необходимо сейчас опровергнуть мнение английской, французской и германской прессы, обрушившей на него единодушное осуждение! Для этого оно направило в Париж господина Тютчева с заданием „обработать“ французских журналистов… Он поддерживает отношения с некоторыми нашими писателями и журналистами, настроенными непростительно благосклонно к загранице и враждебно к правительству нашей родины… Его необходимо взять под наблюдение!» А вот что ответил ему спустя две недели руководитель восточного отдела Министерства иностранных дел Тувнель: «Я взял на заметку г-на Тютчева… и завтра же передам его под надзор полиции».

— Вот даже как? — Федор Иванович взял в руки следующий листок.

Судя по сопроводительным пометкам, это была копия, снятая с секретного донесения английского посла в Петербурге, адресованного министру иностранных дел лорду Кларендону: «Тютчев, бывший секретарь дипломатической русской миссии, но потом впавший в немилость, выехал, как стало известно, из Санкт-Петербурга три или четыре недели назад, чтобы проследовать в Париж. Я только что узнал, что он был послан туда правительством… Тютчев — человек, наделенный способностями, автор статьи в „Ревю де Дё Монд“, вызвавшей много споров. Создается впечатление, что в настоящий момент русское правительство прилагает большие усилия, чтобы оказать влияние на общественную прессу иностранных государств, и, как стало известно, израсходовало на это значительные средства».

— Ваша миссия в Париже не принесла никаких результатов, — с профессиональным сочувствием констатировал Штибер. — Теперь вы понимаете, отчего это произошло? О ней было известно еще до того, как вы покинули российскую столицу.

— Вполне возможно, — пришлось признать Федору Ивановичу. — Если, конечно, эти документы подлинные.

— Подлинные, — заверил полицейский советник. — Можете поверить мне на слово. — Вильгельм Штибер собрал со стола бумаги и опять ловко спрятал их куда-то вниз. — Видите ли, господин Тютчев, принятые до сих пор в отношениях между государствами одиночные наблюдения, осуществляемые немногими разведчиками, приносят довольно ограниченные результаты. Потому что наблюдатель-одиночка обращает внимание лишь на то, что на его взгляд важно, тогда как подробности, коими он пренебрегает, считая их несущественными, зачастую имеют важнейшее значение. Поэтому моя служба наблюдения использует не отдельных шпионов, как это было прежде, но возможно большее их число. Благодаря такому обилию наблюдателей каждый из них скорее, чаще и легче проникнет в строжайше оберегаемые тайны, чем это практиковалось раньше, когда заведомо налицо было всего лишь несколько агентов, а то и вообще один или два… К тому же легко проверить важность и достоверность любого шпионского донесения путем его сопоставления с остальными непрерывно поступающими сведениями, которые могут либо совпадать, либо противоречить друг другу. Таким образом, как бы сама собой складывается правдивая картина всех условий жизни наблюдаемой страны и ее намерений… — Создатель и организатор прусского шпионажа не только знал, но и любил свое дело. — Неустанное привлечение новых осведомителей с самого начала удерживает моих лучших агентов во Франции в состоянии постоянного напряжения. Возможно, вам будет любопытно узнать, что всех, на кого им следовало обращать внимание при вербовке, я разделил на три категории. Во-первых, это выходцы из неимущих слоев, мечтающие о легком заработке, чтобы наслаждаться радостями жизни. Во-вторых — офицеры и чиновники, которые или нуждаются в больших деньгах — например, из-за долгов, — или одержимы жаждой мести за причиненную личную обиду… или по политическим соображениям. Наконец, все, кого мои агенты могли сделать послушными путем шантажа. Хотя, конечно, — вздохнул Вильгельм Штибер, — подобных людей легче всего завербовать, однако они со временем оказываются самыми плохими и ненадежными сотрудниками… Во всяком случае, в моем Центральном регистре скопились уже сотни, даже тысячи досье на более или менее высокопоставленных французов, которые могут представлять интерес как возможные осведомители. И мои чиновники усердно пополняют этот регистр новыми данными.

— Весьма предусмотрительно, — оценил слова собеседника Федор Иванович. — Впрочем, я не совсем понимаю, зачем вы мне все это рассказываете.

— Скоро начнется большая война. Конечно, требуются большие усилия, чтобы усмотреть в действиях русского царя угрозу независимости Порты и чуть ли не существованию турецкого государства, однако с некоторых пор любая грязная война против России имеет все шансы стать популярной среди европейцев… Для англичан, к примеру, открывается возможность нанести удар неслыханной силы, чтобы отбросить вашу страну назад на сто лет, загнать ее обратно в глубь лесов и степей…

— И что же, господин Штибер?

— Вам, безусловно, понадобятся мои разведывательные возможности. Информация военного и политического характера, которая поступает сюда из Парижа, не только спасет тысячи солдатских жизней, но также облегчит задачи русской дипломатии на дальнейших мирных переговорах.

— Вы так любите Россию, господин Штибер? — удивился Федор Иванович.

— Я люблю свою родину, — уточнил начальник прусской политической полиции, сделав вид, что не замечает иронии в голосе Тютчева. — Что же плохого, если из этой любви мне иногда удается извлекать определенные выгоды?

— Что же, достаточно откровенно… — по достоинству оценил Федор Тютчев ответ собеседника. — Но ведь мы с Пруссией, если не ошибаюсь, и так союзники?

— В какой-то степени это действительно так.

— А разве друзья и союзники не должны бескорыстно помогать друг другу?

— Шутите… — улыбнулся Вильгельм Штибер.

Несмотря на недавнее введение конституции, все нити управления внешней политикой государства были сосредоточены в руках короля Фридриха Вильгельма IV и окружавших его придворных военно-бюрократических группировок — причем король отличался немалыми причудами и богатой фантазией.

С одной стороны, его взгляды на жизнь сформировались еще в ранней юности, под влиянием сочинений немецких романтиков, воспевавших германское средневековое рыцарство. Фридрих Вильгельм IV ненавидел турок и мечтал об их изгнании из Европы — поэтому политику Англии, проводимую в интересах мусульман, он считал преступлением против христианства. К Франции же он вообще испытывал особую неприязнь, полагая ее европейским рассадником «либеральной заразы» и не позволяя ни себе, ни подданным ни на минуту забывать о бесчинствах, которые творили на территории Германии наполеоновские войска. Вполне понятно поэтому, что в сфере внешней политики Фридрих Вильгельм IV был активным сторонником военного союза с Россией против западной коалиции, несмотря даже на позицию Николая I в недавнем австро-прусском конфликте.

С другой стороны, слабой чертой, присущей характеру короля и самым негативным образом отражавшейся на внешней политике Пруссии, была его противоречивость, постоянная готовность отказаться от принятого ранее решения. По словам приближенных, вечером Фридриху Вильгельму IV могла прийти в голову некая фантастическая идея, ночью эта идея превращалась в его сознании уже в реальный факт — и утром он был способен принять решение на основании этого якобы действительного факта. Причем, насколько известно было Тютчеву, самое значительное влияние на короля имели два человека: барон фон Мантейфель и принц Прусский Вильгельм.

В условиях ожесточенной борьбы между различными политическими группировками при дворе короля многое зависело от позиции министра-президента и министра иностранных дел барона фон Мантейфеля. Этот скромный, аккуратный чиновник в очках, большой любитель игры в вист, не любил Россию и лично Николая I, однако опасался, что ослабление России может привести к кризису консервативно-монархических порядков. В то же время он проявлял серьезную обеспокоенность и в связи с возможными враждебными акциями со стороны западных держав — в том случае, если король окажет поддержку России, французские войска вполне могли вступить в Рейнскую область, а Англия без труда подорвала бы прусскую торговлю. Поэтому фон Мантейфель придерживался позиции нейтралитета.

Принц Вильгельм, младший брат короля, был человеком совсем другого склада, нежели Фридрих Вильгельм IV. Внешнеполитические взгляды этого прагматика, чуждого каких-либо романтических иллюзий, существенно отличались от тех представлений, которые разделял король. Опираясь на поддержку ряда весьма влиятельных прусских генералов, политиков и финансистов, принц искал выгоды в ослаблении позиций России и предпринимал все возможное для того, чтобы в предстоящей войне Пруссия выступила на стороне западных держав.

Подобная ситуация при дворе короля, конечно же, весьма затрудняла выработку взвешенного и последовательного внешнеполитического курса Пруссии…

— Посмотрите, пожалуйста, еще вот это, господин Тютчев. Вам будет любопытно.

Теперь на столике, между газетой и чашкой, лежала довольно пухлая папка, с виду очень напоминавшая полицейское досье.

— Что это? — поинтересовался Федор Иванович, не прикасаясь, впрочем, к серому переплету.

— Открывайте, не бойтесь. — Вильгельм Штибер придвинул папку ближе к собеседнику.

— Извольте…

Начало текста было написано по-английски. Пробежав глазами лишь первые его строки, Федор Иванович тотчас понял, что бумаги, лежащие перед ним, представляют для дипломатического ведомства России поистине исключительную ценность. Он торопливо перевернул страницу, потом другую, третью…

Документы, которые видел перед собой сейчас Тютчев, неопровержимо свидетельствовали о попытках британских и турецких секретных служб установить связь с мятежным кавказским имамом Шамилем, который из многочисленных раздираемых феодальными междоусобицами и внутренними противоречиями мелких дагестанских и чеченских владений сумел создать единое государство в горах Северо-Восточного Кавказа.

Имам Шамиль объединил в своих руках и духовную, и неограниченную светскую власть, и его почти шестидесятитысячная регулярная армии, состоявшая из пехоты, сильной конницы и артиллерии, вот уже много лет оказывала русским войскам ожесточенное сопротивление. И теперь, если верить представленному Штибером досье, имам Шамиль заинтересовал Турцию, а также ее английских покровителей, посчитавших полезным использовать национально-освободительное движение горских народов для дестабилизации обстановки в тылу русской армии.

В одном из писем султан Абдул-Меджид прямо призывал имама собирать войска и немедленно выступить на защиту ислама, чтобы доказать свою «решительность во имя пророка». При этом Абдул-Меджид по-восточному бесстыдно льстил Шамилю, заверяя, что тот завоевал симпатии всех правоверных, и обещая привлечь под его знамена мусульманских добровольцев Азербайджана, Дербентского ханства, Табасарана, Кумыкии и других своих владений.

В другом письме английский резидент в Константинополе сулил Шамилю бесперебойные поставки самого современного вооружения, кредит в одном из лондонских банков, а также международное признание независимости имамата после победы.

Впрочем, судя по сообщению некоего прусского шпиона, которое также было приложено к секретной переписке, и сам Шамиль, и другие руководители горцев Дагестана, Чечни и Северо-Западного Кавказа относились к турецкому правительству с недоверием, отзывались о союзе Турции с европейскими державами весьма нелестно. «Горцам, — сообщал агент Штибера, — воюющим с русскими за независимость, равно противно всякое иго, и введение порядков, которых они могли ожидать от султана, столько же было бы для них тягостно, как и владычество России… Шамиль имеет к султану едва ли не большее отвращение, ибо он ожидает, что мнимые благотворители, будь то единоверные турки или неверные европейцы, непременно потребуют от него покорности…»

При всем желании Федору Ивановичу вряд ли удалось бы скрыть интерес, который вызвало у него содержимое серой картонной папки. Заметив это, прусский полицейский советник сделал поощрительный жест рукой:

— Можете оставить это себе. В качестве аванса.

Тютчев на мгновение задумался:

— Насколько мне известно, господин Штибер, любой аванс подразумевает также и последующие расчеты… Чего вы хотите?

— Ну уж, во всяком случае, на мировую славу я не претендую.

— Деньги?

— Конечно, — кивнул полицейский советник. — Вы же понимаете, что получение подобного рода информации всегда обходится в приличную сумму, и я имею право рассчитывать на компенсацию понесенных расходов. По меньшей мере. Впрочем, это не главное… — Вильгельм Штибер поднял вверх указательный палец, подчеркивая важность того, что сейчас предстояло услышать Федору Ивановичу. — К сожалению, в окружении вашего государя давно уже всем заправляет австрийская партия.

— Что вы имеете в виду? — Даже если камергер двора Тютчев и был совершенно согласен с этим утверждением, он полагал недопустимым и неуместным обсуждать подобные вопросы с иностранным подданным, имевшим вполне заслуженную репутацию провокатора.

Хотя, разумеется, если изо дня в день видишь, до какой степени большинство сановников лишено всякой мысли и соображения — а следственно, и всякой инициативы, — то невозможно приписывать им хотя бы малейшую долю участия в чем бы то ни было и видеть в них нечто большее, нежели пассивные орудия, управляемые невидимой рукой.

— Возможно, вы сами еще об этом не знаете, однако в самое ближайшее время в Варшаве готовится встреча русского царя с императором Францем Иосифом. Ваш царь убежден в поддержке со стороны Австрии. Однако это убеждение ошибочно. Император Франц Иосиф опасается, что освобождение славян из-под власти Турции и создание независимых славянских государств на Балканах может оказать соответствующее воздействие на славянское население и в Австрийской империи. Поверьте, господин Тютчев, очень скоро ваш государь на печальном опыте убедится, что Австрия оказалась самым слабым и неблагодарным государством Священного союза… — произнес Вильгельм Штибер тоном человека, прекрасно знающего цену своим словам. — У нас имеются достоверные сведения о секретных переговорах между Австрией и Англией. Более того, австрийский император уже согласовал с британцами проект радикальной перекройки карты Европы после победы в войне против вашей страны. Да-да, господин Тютчев, напрасно улыбаетесь! Этот проект основан на идее расчленения России и компенсации за ее счет союзников западных держав. Согласно ему Россию предполагается ограничить некими естественными границами, сильно отодвинув их на восток. Предполагается также восстановить Польшу, на трон которой должен быть возведен один из родственников принца Альберта — герцог Саксен-Готский, в то время как Саксония должна перейти под скипетр династии Кобургов. Финляндия и Аландские острова отделяются от России и передаются Швеции, в то время как дунайская монархия должна добровольно отказаться от Ломбардии, получив взамен Дунайские княжества и побережье Черного моря от Дуная до Крыма. Пруссия же за свое участие в войне против России может рассчитывать на часть Силезии и Моравии. Кстати, австрийцами уже подготовлен приказ о мобилизации одного корпуса в Южной Венгрии, и еще два корпуса, в Хорватии и Нижней Австрии, также поступят в распоряжение объединенного командования сразу же после начала военных действий. — Вильгельм Штибер придвинулся к собеседнику еще ближе. — Ознакомившись с этим проектом, прусский король не мог скрыть своего крайнего негодования и назвал его махинациями сумасшедшего. По мнению короля, главная цель британских авансов заключалась в том, чтобы втянуть Пруссию в войну против России без всякой компенсации. В то время как британцы с французами увеличивали Австрию почти на треть, они к тому же позволяли воскреснуть на востоке полякам — бешеному врагу Пруссии, который буквально нацелился оттеснить нас от устьев наших рек…

— Значит ли это, что король остался недоволен лишь обещанной ценой?

Как оказалось, полицейский советник Вильгельм Штибер был слишком деловым человеком, чтобы обращать внимание на подобные колкости.

— Господин Тютчев, в Берлине твердо решили не оказывать Австрии никакой поддержки — и не только из-за того, что всякое укрепление этой империи увеличивает разницу в силе обоих государств, умаляя таким образом наше положение в Германии. Учитывая тесные династические связи петербургского и берлинского дворов, а также общие монархические идеалы, исповедуемые нашими странами, в будущем конфликте Пруссия, безусловно, окажется на стороне России. В крайнем случае ваш царь вполне может рассчитывать на прусский нейтралитет и на то, что мы не позволим пропустить через свою территорию армии англичан и французов. А это, согласитесь, не так уж мало…

— Согласен.

— Кроме того, по мнению короля, восстановление Польши в корне противоречило бы национальным интересам Пруссии, поскольку Польша сразу же стала бы претендовать на коренные прусские земли. В данном вопросе нас, конечно же, поддерживают все малые и средние государства Германского союза — по их мнению, австрийская дипломатия стремится поставить немцев перед свершившимся фактом, чтобы добиться от них одностороннего одобрения своей политики.

— Да, это очень похоже на правду, — согласился Федор Иванович, непроизвольно отодвигая кофейную чашку, чтобы собеседник не задел ее локтем.

— Извините… — заметил Штибер движение Тютчева. — Позиция короля, между прочим, вызвала у британцев крайнее раздражение. При необходимости я готов продемонстрировать несколько писем от английского принца Альберта и даже самой королевы Виктории, в которых всячески расписываются те выгоды, которые Пруссия могла бы получить, если бы вступила в антирусскую коалицию. Могу также продемонстрировать и другие послания, в которых они же запугивают его величество ужасными последствиями, которые могут возникнуть в случае отказа Пруссии присоединиться к походу против «русского варварства».

— Охотно верю на слово, что подобные письма существуют, — вздохнул Тютчев. — И что же вы от меня-то хотите?

— Необходимо сделать так, чтобы на русско-австрийскую встречу в Варшаве был приглашен король Фридрих Вильгельм IV… В ноябре истекает срок австро-прусского соглашения, подписанного три года назад в Ольмюце. Чего уж тут скрывать — соглашения, позорного для Пруссии и подписанного нами под давлением вашего императора. В связи с этим австрийская дипломатия прилагает усилия для того, чтобы вновь побудить Россию оказать на нас давление с целью продления срока этого соглашения. Однако король больше не намерен тащиться на буксире у Австрии. У нас должны быть развязаны руки.

— Для чего же? — поинтересовался Федор Иванович.

— Для достижения великой исторической миссии — объединения всех немецких земель вокруг Пруссии, — просто и прямо ответил Штибер. — В конечном итоге создание в центре Европы мощного и единого Германского государства, союзного России, создаст противовес влиянию вероломных австрийцев, а значит — пойдет на пользу русским интересам…

— И вы полагаете, что при личной встрече король сможет убедить в этом нашего государя?

— Во всяком случае, он не позволит австрийцам вновь использовать Россию в своих интересах.

— Хорошо, — задумался Федор Иванович. — Я вас, кажется, понял. Но не переоцениваете ли вы мое влияние при дворе, господин Штибер? Ни мое положение камергера, ни тем более чин или должность по дипломатическому ведомству никак не подразумевают такую близость к государю, чтобы я мог…

— Нет-нет, ну что вы, — покачал головой полицейский советник. — Поверьте, я не настолько наивен. Однако же, господин Тютчев, насколько мне известно, у вас есть высокопоставленные друзья, единомышленники и покровители в некоем ведомстве, призванном неусыпно заботиться о безопасности государства. И в некоторых случаях русский царь весьма внимательно прислушивается к мнению этих людей — даже если оно не совпадает с мнением его фаворита, канцлера Нессельроде?

— Допустим.

— К тому же, господин Тютчев, — заверил собеседника Вильгельм Штибер, потянувшись через весь столик за шляпой, — вы далеко не единственный, к кому я уже обратился с подобной просьбой.

— Я сделаю все возможное. — Федор Иванович встал вслед за полицейским и без колебаний пожал ему руку, протянутую на прощание.

— С вами приятно иметь дело, господин Тютчев. Вы почти настоящий немец… Возможно, впрочем, это следствие того, что вы слишком долго прожили в Германии.

— Я русский человек, господин Штибер.

— О, простите! Я вовсе не намеревался вас обидеть… — Уже сделав шаг к выходу, Вильгельм Штибер вдруг обернулся и, заговорщицки понизив голос, как это обычно делают уличные торговцы порнографическими открытками, спросил Тютчева: — У меня есть еще неплохие досье по международным организациям коммунистов. Там, кстати, попадаются и русские фамилии… Не интересуетесь?

— Нет, господин Штибер, благодарю. Я не по этой части…

* * *

Федор Иванович Тютчев выезжал из Берлина вечерним поездом.

Запланированная еще до поездки встреча с канцлером Нессельроде должна была состояться по пути в Петербург, в литовском городе Ковно — и теперь Федор Иванович оказался перед почти неразрешимой дилеммой.

Не доложить о полученной от Вильгельма Штибера информации своему непосредственному начальнику, руководителю российского внешнеполитического ведомства, было по меньшей мере предосудительно — хотя бы с точки зрения служебного долга. Потому что одно дело, если весь огромный юго-западный и северо-западный фланг русской империи, как внушал царю граф Нессельроде, будет прикрыт послушными и верными союзниками, и совсем другое — если Австрия, Пруссия и Швеция, не приняв даже непосредственного участия в войне, лишь окажут дипломатическую поддержку союзникам Турции; в этом случае почти миллионная армия этих трех государств, безусловно, создаст угрожающее положение на границах России, ей придется оставить на западных рубежах до половины своей сухопутной армии.

С другой стороны, многое из того, что сообщил Тютчеву начальник прусской политической полиции об английских интригах и кознях австрийцев, вполне могло оказаться правдой. И беда была в том, что правда эта никак не устроила бы ни самого канцлера, ни возглавляемую им придворную партию, в течение трех десятилетий проводившую политику подчинения государственных интересов России задачам и целям Австрийской империи.

Да и с самим Нессельроде отношения у Федора Ивановича складывались далеко не лучшим образом. Канцлеру, безусловно, не раз уже доносили о крамольных с его точки зрения высказываниях Тютчева относительно курса, которого придерживалось Министерство иностранных дел. Ознакомился он и со стихотворным памфлетом своего подчиненного, который нередко цитировали при дворе:

Опасаясь уволить строптивого чиновника, имевшего, насколько было известно канцлеру, весьма могущественных покровителей в тайной полиции и российской разведке, граф Нессельроде постоянно пакостил Тютчеву по мелочам. «Намедни у меня были кое-какие неприятности в министерстве… — написал как-то Федор Иванович жене. — Если бы я не был так нищ, с каким наслаждением я швырнул бы им в лицо содержание, которое они мне выплачивают, и открыто порвал бы с этим скопищем кретинов… Что за отродье, великий боже!..»

Нет, ни на объективность, ни на порядочность канцлера рассчитывать явно не приходилось…

Но с другой стороны, что, если все это не более чем очередная провокация Вильгельма Штибера и переданные им документы представляют собой лишь профессионально исполненную фальшивку?

Не секрет ведь, что определенная часть прусских правящих кругов надеялась, что в случае обострения русско-австрийских отношений Вена так увязнет в проблемах Балкан и Ближнего Востока, что это позволит Берлину основательно улучшить свои позиции в рамках Германского союза.

Тем более что после недавнего Ольмюцкого соглашения, о котором упомянул мимоходом Штибер, на искренние симпатии со стороны короля, его окружения, да и остального немецкого общества России надеяться не стоило.

Причиной конфликта, по существу, явилось лишь то, что прусское правительство сделало некоторые шаги в деле реорганизации Германского союза и усиления влияния Пруссии в Северной и отчасти Центральной Германии. Одновременно Пруссия явно не желала считать поконченным дело освобождения земель Голштинии и Шлезвига от датского владычества и имела все основания к тому, чтобы добиваться этого всеми возможными средствами.

Государь Николай Павлович тогда лично вмешался в конфликт между Пруссией и Австрией, чем буквально принудил короля совершенно смириться со всеми австрийскими притязаниями.

Ярость против русского императора царила в буржуазных кругах Пруссии непомерная. Но и значительная часть дворянских и особенно военных кругов была смущена и раздражена бесцеремонным поведением царя. Даже сам Фридрих Вильгельм IV был обижен слишком уже хозяйскими распоряжениями Николая Павловича в Германии…

…С наступлением темноты неожиданно потеплело. Ветер стих — даже серые прусские тучи рассеялись, за весь день не пролив над Берлином ни капли дождя.

Федор Иванович поднял голову и посмотрел на звезды, рассыпавшиеся по небу.

Эти звезды, наверное, могли видеть сейчас и обыватели далекого крымского Севастополя, мирно отходящие ко сну после привычных домашних забот…

Ими могли любоваться моряки адмирала Нахимова, развешивая на палубах боевых кораблей офицерские гамаки или парусиновые матросские койки…

Те же самые звезды заглядывали и в окна огромного здания на Дворцовой площади, где мудрили над картами и приказами молодые полковники русского Генерального штаба…

Их могли видеть также солдаты и казаки боевого охранения Кавказской пограничной линии, растянувшейся почти на пятьсот верст — от устья мало кому известной речушки Чорох на побережье Черного моря до библейской горы Арарат.

И никто из этих людей даже не подозревал о том, что их судьбы неразрывно связаны с непростым выбором, который в самое ближайшее время предстояло сделать худощавому седому мужчине средних лет, ожидающему отправления поезда на берлинском вокзале…