1881 год, октябрь, Венеция, палаццо Бонавита, вечер

Как ни хотелось Владимиру броситься напрямик в палаццо Бонавита, торопиться он не стал. Вернул на место кошачью маску, выскользнул из «Флориана» и, миновав острую иглу высоченной кампаниллы, пересек площадь, смешавшись с разноцветной толпой. Возникшая перед ним часовая башня Святого Марка возвышалась над аркой, ведущей на улицу Мерчерие, сверкая синим эмалевым циферблатом с золотыми знаками зодиака. Каждый час бронзовые мавры[65] на крыше били молотами в колокол и вновь замирали в точном старинном ритуале. Под ними на фоне мозаики, изображающей звездное небо, сиял белый лев — символ почившей десятки лет назад республики, превращенный в эмблему былого величия.

Открывшаяся за аркой торговая улица предоставила еще больше возможностей слиться с многолюдьем. Корсаков, уже более-менее ориентируясь в городе, несколько раз чередовал шумные улицы и тихие переулки, в которых проще было заметить слежку. Хвоста он ни разу не обнаружил, однако не чувствовал его и раньше, следуя через весь город за Франческой в то время, как за ними приглядывали люди Бриганти. Причин не верить кардиналу, по крайней мере в этом вопросе, Владимир не имел. Что же до всего остального, сказанного посланцем Ватикана… Владимир не сомневался, что переданные им сведения, которыми он спешил поделиться с союзниками, правдивы. А вот мотивы Бриганти так и остались неясны. Да, он помог Корсакову в очередной раз улизнуть от цербера и дал важную зацепку, но доверять ему Владимир не собирался.

Наконец, окончательно уверившись, что слежка отстала либо же ведется столь профессионально, что заметить ее у него нет шансов, он направился в палаццо Бонавита, где надеялся застать Галеаццо и Франческу. Стучаться в двери с улицы он счел слишком уж заметным, а потому нанял гондольера. Владимир планировал выскочить из лодки в маленький сад, выходящий на боковой канал. Пока же, убаюканный спокойным покачиванием гондолы, он позволил себе погрузиться в собственные мысли.

Корсаков понимал, что должен думать о заговоре, действиях фон Гельдерна, природе проклятия или же о любой другой из множества задач, что он привез с собой в Венецию, от безумия отца до существа, поселившегося внутри его самого. Но как Владимир ни старался, перед его мысленным взором возникал только один образ. Франчески.

Отношения с прекрасным полом у Корсакова выстраивались сложно. В детстве и отрочестве непреодолимым препятствием становились собственная застенчивость, пухлость и постоянное присутствие Петра, не наделенного ни одним из этих недостатков. Некоторые улучшения наступили во время кругосветного путешествия, когда брата не было рядом, а затем и учебы в университете, где его под свое крыло взял Димка Теплов («Кстати, — подумалось Корсакову, — как он там встречает зиму в разоренной усадьбе?»). Владимир выяснил, что не столь уж он дурен собой, как ему всегда казалось, а пара визитов в дома сомнительной репутации несколько умерили его застенчивость. В записные сердцееды он не выбился, да и не стремился, но мог все же похвастаться парой мимолетных романов в студенческие годы. Однако дальше его ждала Болгария…

Вернувшись с войны вместе с безумным отцом и телом старшего брата, Корсаков будто заточил себя в склепе, не позволяя себе даже малейшей привязанности. Единственным исключением стала Амалия, ответившая на его неловкие ухаживания деликатным отказом и ставшая доброй подругой. Ее гибель лишь уверила Владимира в том, что он не должен даже близко кого-то к себе подпускать. Поэтому он нацепил на себя маску гуляки и повесы, заводя приятелей и знакомцев и даже позволяя себе флиртовать с дамами, но и он сам, и окружающие чувствовали холодную стену, что он возвел между ними и собой. Столь же холодную, как огромная и толком так и не обжитая квартира в Манежном переулке. Материнские попытки напомнить ему в письмах, что он остался последним представителем рода и пора бы уже подумать о потомках, вызывали лишь глухое раздражение и чувство пустоты внутри. Почему-то Владимиру казалось, что, встретив предназначенную ему девушку, он позволит стене рухнуть либо же избранница просто растопит окружающий его холод.

Франческа этим представлениям абсолютно не соответствовала. Холодная, расчетливая, надменная, уверенная в себе, способная потягаться с ним в язвительности. Да, прекрасная внешне, но Корсаков вполне справедливо полагал, что одной красоты недостаточно, чтобы настолько завладеть его вниманием. Нет, скорее он впервые в жизни увидел в ней родственную душу. Так же как Владимир, она возвела вокруг себя ледяную стену. И лишь увидев ее со стороны, Корсаков понял, какое же адское пламя эмоций и страстей может скрываться за этим препятствием. Он сомневался, что пылающее внутри его чувство можно было назвать любовью. Но оно, как и любовь, требовало взаимности. Сейчас больше всего на свете — больше ответа на тайну своего двойника, больше мести за семью, больше лекарства для отца — он желал одного: чтобы Франческа испытала при взгляде на него то же обжигающее дыхание огня, что сжигал Корсакова. Он ненавидел себя за эту слабость, но ничего поделать с нею не мог.

Впереди показались мраморные ступени палаццо Бонавита. Корсаков приказал гондольеру подплыть поближе и ловким прыжком соскочил на берег. Он допускал, что за каналом следят, как и за входом с улицы, но надеялся, что маска достаточно скроет его личину. А уж пытаться вызнать, кто именно решил инкогнито посетить дом знатного рода итальянских оккультистов, — задача не из легких. Он подошел к дверям и несколько раз постучал кованым металлическим кольцом.

Открыл ему Галеаццо. Внешне он оставался невозмутим, но по его взгляду Корсаков понял, что тот сильно удивлен. Бонавита посторонился, молча позволяя ему пройти. То, как он оглядел сад и канал, прежде чем закрыть дверь, подсказало Владимиру, что его друг так же, как и он сам, подозревает слежку.

Оказавшись внутри, Корсаков наконец-то позволил себе стянуть с лица порядком надоевшую маску и взъерошить непослушные волосы.

— Он еще и прихорашивается! — накинулся на него Галеаццо. — Ты как сквозь землю провалился! Мы извелись, гадая полдня, схватил ли тебя Вильбуа или старейшины были правы и ты действительно предатель, который воспользовался удачным моментом и сделал ноги!

— Ты оскорбляешь меня своим недоверием, — фыркнул Корсаков. — Франческа здесь?

— Конечно. Была в гостиной.

— Пойдем туда. Мои приключения — довольно долгая история, и мне не хотелось бы рассказывать ее дважды.

Ступив за порог гостиной, Владимир увидел Франческу. Та устроилась перед столиком, задумчиво раскладывая свою колоду карт Таро. Услышав их шаги, она подняла голову и смерила вошедших холодным взглядом. Удивления на ее лице не читалось. Корсаков же почувствовал, как его губы против воли складываются в слегка смущенную улыбку.

Не говоря ни слова, Франческа поднялась из-за стола, грациозно прошествовала к Владимиру и Галеаццо, а затем неожиданно отвесила Корсакову хлесткую пощечину. Ее брат при виде такой реакции счел за лучшее тихонько просочиться мимо.

— За что?! — выдохнул Корсаков.

— Вам нужен весь список? — вскинула брови девушка. — Вы взяли меня в заложницы. Лапали. Швырнули в Вильбуа. Судя по вашей физиономии, в момент, когда вы выбегали из книжной лавки, все перечисленное доставило вам удовольствие. Про последующее исчезновение я просто молчу. Достаточно? Потому что если я задумаюсь, то уверена, что мне в голову придет еще много причин.

— Исключительно в интересах дела и лишь потому, что у меня не было другого выбора, — заметил Владимир, потирая горящую щеку. — Но получилось неплохо, ведь правда?

— Признаю, с импровизацией у вас дела обстоят неплохо, — позволила себе улыбку Франческа.

Владимир приложил руку к сердцу и торжественно поклонился.

— А можно поподробнее с того места, где ты лапал мою сестру? — подал голос Галеаццо, плюхнувшийся на один из диванов. — Хотя нет, молчи, не стоит. Иначе пощечиной от меня ты не отделаешься.

— Я начинаю жалеть, что вообще решил к вам вернуться, — проворчал Корсаков.

— Правильно делаете, — ответила Франческа. Ее улыбка стала лучезарно-фальшивой, и она добавила: — Но раз уж вы все равно здесь, то прошу, расскажите, что с вами произошло.

Подозрительно косясь на обоих представителей семейства Бонавита, Владимир выбрал одно из кресел и постарался устроиться поудобнее. Франческа опустилась обратно на стул с напускным видом идеальной ученицы на уроке в гимназии.

Корсаков вздохнул и в сжатом виде пересказал все произошедшие с ним события, от поворота не в тот переулок до встречи с кардиналом в кафе «Флориан». После того как он закончил, в гостиной повисла задумчивая тишина.

— Бриганти… Бриганти… — пробормотал Галеаццо. — Я про него не слышал. А ты, Ческа? Может быть, отец что-то говорил?

— Нет, но на проверку уйдет слишком много драгоценного времени, — ответила сестра. — Потому предлагаю пока поверить и ему, и Корсакову на слово.

— Хорошо, — кивнул Галеаццо и повернулся к Владимиру: — Ты сказал, что понял, в чем смысл подсказки. Объяснишь?

— Пожалуй, — ответил Корсаков. — Довольно давно, когда я был еще подростком и меня только-только начали посвящать в фамильное дело, отец сказал мне, что некоторые книги могут быть опасны, потому что тот, кто прикасается к содержащимся там знаниям, может обратить их во зло.

— Да, эту байку в семьях вроде наших с тобой рассказывают всегда, что в России, что в Италии, — усмехнулся Галеаццо.

— Тогда, скорее всего, ты можешь догадаться, какую подсказку мне дал кардинал Бриганти.

— DM, — медленно произнесла Франческа, явно поняв, куда клонит Корсаков. Галеаццо же несколько растерянно переводил взгляд с нее на Владимира, не понимая, о чем идет речь.

— Чуть позже отец поделился еще одной легендой, — решил пояснить Корсаков. — О том, что в Средние века Конклав подготовил своего рода перечень наиболее опасных знаний. Таких, что само прикосновение к ним способно свести человека с ума. И то если повезет. А в худшем случае их распространение могло привести к уничтожению нашего мира. Изначальный план заключался в том, чтобы их уничтожить. Но кому-то из тогдашних старейшин пришла в голову мысль, что если однажды возникнет угроза, о которой говорилось в запрещенных трудах, то мы не сможем ее опознать и противостоять ей.

— И тогда Конклав создал особый орден хранителей тайны, — продолжила Франческа. — Никто не знал, сколько их было, но, несомненно, не более десятка. Их задачей было сохранить и каталогизировать запретные знания и не допустить их распространения.

— Да, что-то такое припоминаю, — закивал Галеаццо. — Но ведь это же байка. Их никто не видел и не слышал уже много сотен лет. Если они и существовали, то затерялись во мраке веков.

— Существовали и существуют до сих пор, очевидно, — возразил Корсаков. — Для запретных знаний использовался древнеримский термин, обозначающий полное забвение. «Проклятие памяти». Damnatio memoriae.

— DM, — отчетливо и с расстановкой повторила Франческа.

— Так, помедленнее, — вскочил с дивана Галеаццо. — Вы хотите сказать, что наш отец был членом какого-то древнего и невероятно тайного общества, о существовании которого все забыли, призванного хранить запретные знания?

— Ваш отец. Еще трое участников Конклава. И де ла Серда — один из старейшин, одновременно возглавляющий Damnatio memoriae. Пять человек, ставшие жертвами проклятия.

— Но зачем кому-то выбирать целями именно их? — не унимался Галеаццо.

— Затем, что, кто бы ни стоял за событиями, которые удалось раскрыть Корсаковым, их планы связаны с использованием запретных знаний, — медленно, словно несмышленому ребенку, объяснила Франческа. — И для того, чтобы Конклав не догадался о настоящем масштабе угрозы, они должны были замолчать. Они последние носители забытых знаний. Последние, кто знает, как остановить то, что задумал враг. Не станет их — и Конклав и впрямь окажется слеп.

— Боюсь, что все несколько сложнее, — покачал головой Корсаков. — У меня не сложилось ощущения, что мы противостоим сборищу ретроградов. Скорее наоборот, наш враг прекрасно ориентируется в современном мире.

— Это ты к чему? — уточнил Галеаццо.

— К тому, что гораздо проще было бы убить их по отдельности. Или перед самым Конклавом. Застрелить или зарезать. Мне повезло сбежать от Фарука и его кадавров, но и де ла Серда, и ваш отец, и остальные жертвы были в возрасте. Да и не похожи на опытных бойцов. Если Фарук и его сообщники смогли проследить за мной, то и об их передвижениях могли узнать. Раз уж они воспользовались для своей цели проклятием, то у них были на то причины.

— Час от часу не легче, — протянул Галеаццо.

— И, что самое неприятное, это никак не приближает нас к цели, — добавила Франческа. — Мы все еще не знаем, как снять проклятие.

— Не совсем, — позволил себе обнадеживающе улыбнуться Корсаков. — Перед тем как их поразило проклятие, де ла Серда назвал вашего отца библиотекарем. Я подумал, что это просто его дружеское прозвище, и не обратил внимания. Но теперь… Галеаццо, ты же сам мне рассказывал, что ваш отец перебрался в Венецию, оставив вас в Милане, и почти не выезжал из города, так?

— Ну да, — кивнул тот.

— А что, если он действительно был библиотекарем? Только охранял не просто книги, а те, что содержат знания, которые подвергли забвению?

— Весьма вероятно, — кивнула Франческа. Вид у нее при этом был непривычно серьезный и уязвимый, словно она ненадолго забыла о своей холодной и невозмутимой личине. — Это многое бы объяснило.

— Нам нужно найти эту библиотеку, — твердо сказал Владимир. — Символы, что проступили на жертвах, не смог опознать никто. Мне кажется, что это не просто совпадение. Мы имеем дело не с каким-то новым и доселе неизвестным проклятием…

— А с очень старым и хорошо забытым! — подхватил Галеаццо.

— И если мы найдем хранилище вашего отца, то есть шанс, что там же обнаружим и сведения о проклятии, и о том, как его снять! — довольно закончил Корсаков.

— Cazzo,[66] дружище, кажется, мы не зря вытащили тебя из заточения! — от души хлопнул его по плечу Галеаццо.

Владимир перевел взгляд на Франческу, ожидая столь же восторженной реакции, но к девушке уже вернулись самообладание и надменно-ироничное выражение лица.

— Что ж, неплохая гипотеза, но библиотека подразумевает множество книг. И множество проклятий. При условии, что мы вообще сможем ее найти.

— А это уже вопрос к вашему брату, — парировал Корсаков. — Я надеюсь, он засел за отцовские бумаги, а не просто пьянствовал весь день?

— Думаешь, я не могу заниматься и тем и другим одновременно? — оскорбился Галеаццо. — Могу! Но в этот раз решил проявить сознательность. И даже нашел кое-что полезное, хотя и не обратил поначалу внимания.

Он вихрем вылетел из гостиной, прежде чем Владимир или Франческа успели сказать хоть слово. Им оставалось лишь понимающе переглянуться и (тут сердце Корсакова пропустило удар) на мгновение обменяться улыбками. Не прошло и минуты, как Галеаццо вновь ворвался в комнату и припечатал к стоящему по центру столу лист бумаги. Корсаков и Франческа с интересом встали рядом с ним, изучая находку.

— Это что, расписка? — наконец уточнил Владимир.

— Да, — подтвердил Бонавита. — Какой-то торговец отчитывается о доставке, а отец обязуется компенсировать его услуги.

— Медь, латунь, бронза, олово, пергамент, вощеная бумага, кедровые доски, замки, — вслух прочитала список покупок Франческа.

— Наткнулся на отцовском столе, — затараторил Галеаццо. — Очень удивился — эта бумажка сильно отличалась от остальных документов в кабинете. Я решил, что это нас не касается, но за счет этой странности запомнил. А когда ты сказал про библиотеку, понял, что как раз она-то нам и нужна.

— Согласна, все эти вещи подходят для обустройства книгохранилища, — кивнула Франческа.

— Но главное не это, — принялся объяснять Корсакову друг. — Самое важное, что в конце торговец пишет, куда эти вещи были доставлены.

— Но это же какой-то набор цифр! — воскликнул Владимир.

— Это не набор цифр, а венецианская система нумерации домов! — наставительно сказал Галеаццо. — Одна из немногих полезных вещей, что осталась после австрийцев. Первая цифра — номер сестьери, района, где стоит дом. А дальше… Гм… Дальше начинаются проблемы…

— В каком смысле? — не понял Корсаков.

— Мой братец пытается сказать, что порядок у нас несколько непривычный, — усмехнулась Франческа. — Видишь ли, дома нумеровали не по улицам или площадям, не в определенном направлении и даже не с четной и нечетной стороны. Нет, номер присваивался согласно дате регистрации. То есть рядом могут стоять дома № 132 и № 2899 одного и того же района только потому, что владелец второго затянул с оформлением документов.

— Бюрократическое безумие! — с чувством протянул Корсаков.

— Можно и так сказать…

— На твое счастье, я примерно представляю, где это, — гордо добавил Галеаццо. — Дом № 721 нужно искать в районе госпиталя, в Кастелло.

— А ты умнее, чем кажешься! — признал Владимир. — Так чего же мы ждем?

Ответить его друзья не успели. Раздался деликатный стук, а затем в гостиную заглянул пожилой слуга.

— Signori, у входа стоят какие-то люди и требуют, чтобы их срочно пустили.

Бонавита и Корсаков мрачно переглянулись.

— Я посмотрю, что им нужно, — решительно сказала Франческа. — Галеаццо, ты будь готов вывести Корсакова через свою лазейку.

— Сделаю, — кивнул брат и бросил Владимиру его маску.

Они вышли на лестничную площадку, с которой просматривался холл перед дверями, выходящими на улицу. Франческа неторопливо спустилась вниз и открыла смотровую задвижку. Корсаков заметил, как она картинно вздохнула и открыла дверь. Остановившегося перед ней человека Владимир тоже узнал.

— Синьор Вильбуа, не ожидала вас увидеть так скоро, — произнесла Франческа.

— А зря, мадемуазель Бонавита, — вежливо произнес цербер. — Каюсь, некоторые подозрения у меня возникли еще в лавке. Но теперь мои люди говорят, что некий человек, похожий на Корсакова, посетил вас не далее как час назад.

— Корсаков? — расхохоталась девушка. — Я его и раньше-то терпеть не могла, а уж после его выкрутасов у Руджери ноги его здесь не будет!

На вкус Владимира прозвучало это слишком искренне. Оставалось лишь надеяться, что Франческа просто очень хорошая актриса.

— Кстати, о Руджери, — обрадовался Вильбуа. — Все же как удачно совпало, что вы зашли к нему в нужный день и нужный час…

— Я уже говорила, что моя семья постоянно пользуется его услугами, как и большая часть оккультных кругов Венеции. Если вы так хороши в своей работе, как говорят люди, то должны были уже это проверить и у самого Руджери, и у синьора Лоредана.

— Ну-ну, мадемуазель, мои расспросы раздражают вас? Простите, я всего лишь выполняю свой долг. Который, однако, требует, чтобы я спросил, где сейчас находится ваш брат, а также уточнил, не будете ли вы против, если мы с моими людьми осмотрим ваш дом?

— За мной, только тихо, — почти беззвучно прошептал Галеаццо и скрылся в тенях коридора.

— У вас есть какой-то подземный ход? — тихо спросил Корсаков, следуя за ним.

— Подземный ход? В Венеции? — фыркнул Бонавита.

— Согласен, глупо вышло. Но как тогда я выберусь? Все выходы наверняка под присмотром.

— Выходы? Безусловно! — отозвался Галеаццо.

Они поднялись по крутой скрипучей лесенке и оказались на темном пыльном чердаке, заваленном старьем. Разглядеть что-то было сложно — света маленьких круглых окон в безлунную ночь решительно не хватало.

— Да, давненько меня здесь не было, — пробормотал Галеаццо.

Он подошел к одному из окошек, казавшемуся вмурованным в стену, надавил на него, и то с тихим скрипом открылось. Сквозь получившийся лаз едва мог протиснуться взрослый человек.

— Ты, конечно, мне не поверишь, но, когда мне было лет четырнадцать-пятнадцать, я творил такие вещи, что даже мне вспоминать стыдно, — сказал Галеаццо.

— В то, что ты творил всяческое непотребство? Поверю. А вот насчет стыда ты прав, — поддел его Корсаков.

— Глупо оскорблять человека, который тебя спасает, — с притворно-уязвленным видом заявил его друг. — В общем, иногда меня запирали дома и запрещали выходить на улицу. Но, как ты понимаешь, постыдные вещи сами собой не займутся. Вот я и навострился вылезать здесь на крышу, оттуда перепрыгивать на соседний дом, а спускался по увитой плющом решетке с северной стороны. Надеюсь, она все еще там…

— Надеешься? А если ее там нет? Или она не выдержит моего веса?

— Тогда тебе очень не повезло, дружище! — усмехнулся Галеаццо и приглашающим жестом указал на окно. — Ты, конечно, всегда можешь попытать счастья с Вильбуа…

Корсаков взглянул на Бонавиту, потом на окно, потом снова на друга и с тяжелым вздохом уточнил:

— С северной стороны, говоришь?