1881 год, июнь, подземный грот, ночь

Еще не закончив говорить, Владимир уже повернулся и вскинул свой револьвер, выцеливая Коростылева. Однако тот тоже не стал медлить. Кожа мгновенно слезла с его левой руки, которой он опирался на Федора. Конечность, превратившаяся в омерзительное слизистое щупальце, утыканное присосками и острыми зазубринами, обвилась вокруг шеи камердинера. Федор испуганно вскрикнул. Щупальце напряглось, не позволяя ему пошевелиться. Сам Коростылев скользнул за спину слуге, мешая Корсакову выстрелить. Судя по тошнотворным звукам, он продолжал сбрасывать с себя человеческую личину.

Постольский сориентировался мгновенно. Он бросился в сторону, пытаясь обойти стремительно мутирующего Коростылева с фланга, чтобы выстрелить самому или заставить того повернуться и раскрыться перед Владимиром.

— Стой, не надо! — окрикнул его Корсаков, но события развивались чересчур стремительно.

Коростылев вскинул остатки правой руки. Из нее выстрелило второе щупальце — слишком длинное и крепкое, чтобы можно было вообразить его прятавшимся в человеческом теле. В мгновение ока оно оплело карабин Постольского и рвануло прежде, чем тот успел спустить курок. И Владимир слишком хорошо представлял, что последует дальше.

— Беккер, ловите! — крикнул он растерявшемуся Вильяму Яновичу и бросил ему потайной фонарь. Тот описал дугу и попал прямо в руки профессору. Беккер вцепился в него со всей мочи, не дав упасть.

Владимир уже двигался, выхватывая из-за пояса топор.

Щупальце Коростылева вырвало карабин из рук Постольского. Чудовищная конечность смяла стальное оружие, словно оно было сделано из воска, отбросила его в сторону и изготовилась к новому удару.

Корсаков успел перехватить стремительное движение на полпути. Щупальце уже змеилось в сторону поручика, когда Владимир рухнул на него сверху, прижав к полу и занося топор. Корсаков коснулся вонючей и склизкой кожи — и его разум пронзила привычная вспышка чужой памяти.

Он перестал существовать — и возродился вновь.

Только он уже не был Владимиром. Не был Николаем или Никитой. Не был тварью из иных миров. Он был каждым из них. Богоподобным колоссом, размером с гору, на дне бескрайнего и бездонного океана. Человекообразной тварью, выходящей из озера в незапамятные времена. Младенцем, взирающим на жителей разоренного Омута много веков назад. Каждым из его потомков, вплоть до последних из Коростылевых. Каждым скользким существом в подземных тоннелях. Каждым их собратом, ждущим возможности прорваться в новый мир и поглотить его. Все твари, пришедшие из иной реальности, были объединены одной волей, одним холодным коллективным разумом, стремящимся к единственной цели — пожирать.

Непреодолимая лавина чужих мыслей едва не разорвала психику Корсакова в клочья за одно-единственное мгновение.

Он почти понял, что ощущал его отец, загипнотизированный видением из иных миров.

Он почти понял, что имел в виду его дядя, когда сказал: «У этих сил есть разум и воля. Когда они говорят с тобой — ты подчиняешься. Или перестаешь существовать».

И когда он почти утратил себя, все чуждые образы утонули в бесконечной безмолвной тишине.

Прошла секунда. Минула вечность.

В тишине раздался леденящий душу смех.

Из тьмы показалось лицо.

Такое знакомое.

Такое чужое.

Его лицо.

Двойник растянул рот в жуткой усмешке и, не шевеля губами, шепнул: «Нет уж, ты — мой!»

Корсаков вновь оказался в реальности, в ту же самую секунду, когда видение иного мира захватило его. Он падал, медленно, будто воздух вокруг него превратился в кисель. Придавленное его телом, к земле прижималось щупальце. Сверху на него опускался блеснувший в свете потайного фонаря топор. Лезвие коснулось кожи. Прорезало ее насквозь. Ударилось о землю, отсекая щупальце начисто.

И время вновь догнало Корсакова.

Он рухнул на камни, перекатываясь. Коростылев взревел голосом, в котором не осталось ничего человеческого, и притянул обратно обрубок щупальца с хлещущей из него черной кровью. Закричал Федор. Второе щупальце инстинктивно сомкнулось вокруг него, вонзая острые зазубрины в плоть и врезаясь присосками, точно пиявка.

Словно повинуясь болезненному воплю своего повелителя, из выходящих в грот тоннелей выплеснулся поток ужасающих существ. Лавина из клыков, когтей, шипов, щупалец и омерзительно неправильных конечностей казалась неудержимой. Еще секунда — и они бы поглотили стоящего на их пути Беккера. Четыре-пять — захлестнули бы Корсакова с Постольским.

Но Вильям Янович не растерялся. Крутанув заслонку потайного фонаря таким образом, чтобы сконцентрировать его свет тонким ярким лучом, профессор мазнул им по приближающейся орде чудовищ. Раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки вой. Конечно, луч фонаря не остановил тварей, лишь заставил их немного помедлить. Самую малость — но этого хватило, чтобы громкий окрик Корсакова эхом отразился от стен грота:

— Никита, остановите их, или я взорву нас всех!

В его голосе, в его взгляде было столько уверенности и мрачной решимости, что Коростылев не стал медлить. Ему не нужно было отдавать приказов — единый разум, связывающий монстров, уже передал его повеление кошмарным слугам. Твари резко остановились буквально в шаге от Беккера. Профессор испуганно отпрянул и плюхнулся наземь, но фонарь из рук не выпустил. Корсаков же удовлетворенно ухмыльнулся и медленно поднялся, брезгливо откинув носком сапога отсеченный кончик щупальца.

— Объяснись, — прошипел Коростылев, по-прежнему скрываясь за корчащимся от боли камердинером.

Корсаков, однако, обратился не к нему, а к Постольскому, который успел достать из кобуры револьвер вместо утраченного карабина:

— Павел, будь так добр, не делай резких движений и, главное, не пытайся стрелять.

После такого заявления Постольский пораженно уставился. Даже на искаженном болью лице Федора отразилось удивление. А вот Беккер, в отличие от них, только удовлетворенно кивнул.

— Вы же сами сказали, — продолжил Владимир, повернувшись к Коростылеву. — Легковоспламеняющийся метан, который скапливается в замкнутых пространствах, может вызывать легкую эйфорию и головокружение. Не знаю, как у вас, господа, а у меня лично голова немножечко кружится. Кстати, симптомы интоксикации очень напоминают те, что выявил уважаемый Вильям Янович в ходе вивисекции одного из ваших собратьев.

Он покосился в сторону профессора и уточнил:

— Вильям Янович, вы не успели проверить выделяемый цветком газ на воспламеняемость?

— Увы, — ответил Беккер, нервно косясь на застывших перед ним существ. — Хотя… Марфа говорила, что огонек на кухне полыхнул, когда чудовище закричало…

— Если выдыхаемые вашими слугами… А их здесь, как я погляжу, достаточно… Так вот, если выдыхаемые вашими слугами пары так же горючи, как метан, то одного выстрела будет достаточно, чтобы выжечь к чертям весь этот грот, — задумчиво констатировал Корсаков. — Я могу ошибаться, конечно, и ничего не произойдет. Вы прикажете своим зверушкам на нас напасть. Мы успеем пальнуть пару раз, прежде чем они разорвут нас на клочки. Но проверить это мы сможем только опытным путем. Allez-vous tester votre chance?[24]

Владимир вновь усмехнулся — настолько абсурдной показалась сейчас эта сцена, где он, стоящий в подземном гроте и окруженный тварями из чужого мира, общается с их предводителем на французском. Он отдавал себе отчет, что непрошеное веселье связано с выдыхаемым тварями газом, и опасность отнюдь не миновала. А потому палец Владимир держал на спусковом крючке револьвера, и курок был уже взведен.

Коростылев молчал. Его создания продолжали стоять. В их позах читалось необузданное желание рвануться вперед и сожрать Беккера, который застыл на расстоянии вытянутой руки от них, но они не смели ослушаться вожака. Корсаков скользнул по тварям взглядом. Все они выглядели одинаково гротескно, но каждая при этом отличалась от своих соседей. Какие-то напоминали описанных Коростылевым полузмей-полурастений с крокодильими пастями. Другие смахивали на помесь рептилий и приматов, но с огромными костяными наростами вместо рук, которыми, видимо, и рыли тоннели под землей. Третьи были похожи на зубастых сухопутных осьминогов. Четвертые — на ползучие розы с челюстями среди бутонов. Будь Владимир поэтом (и если бы ситуация к тому располагала), он сказал бы, что создания были омерзительно прекрасны.

— Вильям Янович, Павел, вернитесь, пожалуйста, к Наталье, — спокойно попросил он, не спуская взгляда с Коростылева.

— Стоять! — прошипел тот. — Ей ничего не угрожает. В отличие от вас.

— Нет уж, простите, у нас с вами пат, как говорят шахматисты, пока вы не решитесь чего-нибудь предпринять, — лениво взмахнул револьвером Корсаков. — К тому же, как видите, мы никуда не бежим. Нападать будете? — заботливо уточнил он. — Нет? Хорошо. Вильям Янович, Павел, будьте любезны.

Беккер и Постольский, ежесекундно оглядываясь то на Коростылева, то на тварей, отошли обратно к Наталье. Напряжение повисло в воздухе тонкой, натянутой до упора струной, готовой лопнуть в любой момент. Лишь Корсаков выглядел так, словно получает от происходящего удовольствие. И Павел, борясь с головокружением от газа, очень надеялся, что у его друга есть в запасе какой-то план, ради исполнения которого Владимир тянет время. Или блефует. Вот только если этот блеф вскроется, расстанутся они не с деньгами, а с жизнью.

— Позвольте вопрос? — тем временем продолжал Корсаков. — Вы же Никита? Пропавший в детстве брат? Вы поразительно успешно маскировались под человека. И я сейчас не про внешность говорю, а сужу по тому, как вы общались с нами. Как вам удалось так умело имитировать брата, если все эти годы, судя по всему, провели в мире, столь отличном от нашего?

— Вы сами все знаете, — ответил Коростылев. — Я почувствовал это, когда мы соприкоснулись. Вы видели мир моими глазами. А значит, ответ вам известен.

— Единый разум? — задумчиво уточнил Корсаков.

— Да. — Говоря это, Коростылев выступил из-за Федора, продолжая сжимать камердинера своим ужасным щупальцем. Его ноги тоже исчезли. Их место занял пучок корней, похожих на те, что были у цветка, найденного Владимиром и Вильямом Яновичем. Корни шевелились и поразительно шустро переносили его по полу пещеры. Шея сузилась и вытянулась. Волосы сползли с влажной деформированной головы. Единственным сходством, что все еще роднило существо с человеком, оставалось лицо.

— Но почему же тогда Николай не чувствовал, что происходит с вами?

— О, он чувствовал, просто не всегда мог это понять. У вас говорят, что между близнецами существует незримая связь. С самого детства мы слышали друг друга, даже когда не говорили вслух. Читали мысли. Чувствовали друг друга на расстоянии. Лишь оказавшись в ином мире, я понял, что этот дар оставили нам они. Наши предки. Наши хозяева. Те, кто ждет за порогом. В тот день, когда я услышал зов озера и откликнулся на него, меня забрали в иной мир. Тот, откуда появился первый из нашего рода, много сотен лет назад. И, оказавшись в ином мире, я сам стал иным. Я переродился. Стал сильнее. Стал больше, чем просто человеком. Поэтому я видел, слышал и чувствовал все то, что чувствовал Николай, в то время как он сам вновь открыл нашу связь, лишь когда я вернулся и оказался совсем близко.

— Значит, все, что вы говорили нам, притворяясь Николаем, было правдой?

— Практически, — пожал плечами Коростылев. Учитывая, во что превратились его конечности, этот обыкновенный человеческий жест приобрел абсолютно чуждый, пугающий оттенок. — Я понимал, что вы подошли слишком близко к разгадке. Как обмануть такого человека? Только сказав правду. Николай действительно винил и ненавидел себя за произошедшее. Но я всегда ненавидел его больше. Пока я висел там, в чужом мире… пока я менялся… пока из меня по капле вытравливали все человеческое… он наслаждался той жизнью, которой должен был делиться со мной.

Глаза Коростылева маниакально блестели. Корсаков видел, что ставший чудовищем близнец непредсказуем. В нем боролись два начала — человеческое и чужое. Разговаривая, Никита противоречил сам себе. И у Владимира появилась надежда, что ему удастся воспользоваться этим безумием. Нужно лишь заставить его говорить дальше.

— Но как вам удалось вернуться?

— Весной один из рыбаков провалился под лед на озере. Его тело вынесло сюда, в грот, где столетиями дремали споры моих собратьев. Питательные соки помогли им проснуться. А дальше… дальше мне оставалось лишь дотянуться мыслями до разума моего брата, горящего, как маяк во тьме, чтобы распечатать дорогу между мирами. Кровь притягивает кровь.

— Проклятую кровь Коростылевых, — пробормотал Владимир, так чтобы собеседник услышал его.

— Для вас она, может, и проклята, — разразился клокочущим смехом Никита. — Но для моих слуг все иначе. Для них я выше всех царей, ведь во мне течет кровь их богов.

— Ну, конечно, — скривился Корсаков, разочарованный своим тугодумием. — Находясь в усадьбе, Николай, сам того не подозревая, помогал вам держать портал открытым! — Владимир принялся расхаживать взад-вперед по всегдашней привычке, забыв, где он находится, и продолжил думать вслух: — Но тогда вы совершили глупость, убив его. Ха! Вот почему озеро перестало светиться! Вы не могли привести сюда новых тварей, ведь, уйдя на ту сторону, без брата вы не смогли бы вернуться обратно! Ха-ха! Видимо, не до конца из вас вытравили все человеческое. У вас остались эмоции. Иначе бы вы давно избавились от тела брата, скормив его своим тварям. Но главное — у вас осталось умение ошибаться!

— Молчать! — взвизгнул Коростылев, стегнув обрубленным щупальцем по воздуху. Существа опасно качнулись вперед, однако остались на месте. — Он должен был умереть! Он хотел уничтожить нас своей бомбой!

На этом слове Владимир обратил внимание на Федора, сжатого вторым щупальцем. Тот смертельно побледнел, разорванная одежда пропиталась красным, и, судя по расположению ран, несколько когтей задели артерии. Камердинер истекал кровью. Если Владимиру не удастся срочно найти выход и оказать ему первую помощь, слуга мог умереть в любую минуту. Но, несмотря на испытываемую им адскую боль, Федор все равно пытался подать ему какой-то знак. Глазами камердинер указывал вниз. Туда, где под его ногами все еще валялась вторая бомба, принесенная ими.

— Но этот вопрос уже решен, — продолжал тем временем Коростылев. — У меня появится новый маяк.

— Новый? — подозрительно сощурился Владимир, а потом ошеломленно оглянулся назад. Туда, где лежала без сознания Наталья. — Ребенок Николая…

— Да, — ухмыльнулось жуткое лицо, увенчивающее нечеловеческое тело Никиты. — Кровь притягивает кровь. Даже из утробы он будет светить мне. Я снова смогу вернуться обратно и привести с собой армию. Мы зальем этот мир кровью во славу наших богов. И когда жертв будет принесено достаточно, мы сможем позвать их с собой! Сюда!

Свечение над алтарем, словно услышав его слова, едва заметно мигнуло и качнулось в воздухе. Владимир слишком хорошо понимал, что произойдет, если план Коростылева увенчается успехом. Он видел это — сон, приснившийся ему в первую ночь после приезда, не оставлял сомнений. Если следом за служащими Никите тварями заявится их настоящий хозяин… Всех пушек и всех солдат мира не хватит, чтобы остановить его. Да что там, первый же шаг этого колосса, ступивший на поверхность Земли, грозил разломить планету напополам.

— Если мы вам не помешаем, — только и смог ответить Корсаков.

— Вы сами сказали, у нас пат, — осклабился Коростылев. Владимир видел, что тот все больше набирается уверенности. Значит, скоро последует атака.

— Вы готовы пожертвовать своими жизнями? Хорошо! — продолжал Никита. — Это только отложит планы моих властителей. А они умеют ждать. Вы все равно проиграете. Вас никто не найдет. Все, что встретит людей, что станут вас искать, — это пустой особняк и неразрешимая загадка.

Федор вновь указал взглядом на бомбу у своих ног. Но на этот раз Никита заметил это. Корни поднесли его вплотную к камердинеру. Шея Коростылева вытянулась еще больше, став похожей на тело питона. Его голова, описав сколь изящный, столь и омерзительный пируэт в воздухе, склонилась к лицу Федора.

— Хочешь взорвать бомбу? — издевательски вопросил Никита. — Думаешь, я позволил бы вам принести ее сюда? Николай не успел ее закончить, там нет взрывчатки. Можешь дергать за рычаг сколько угодно, теперь это просто бесполезный ящик. Взрыва не будет!

Он хотел было продолжить, но осекся. Где-то вдалеке раздался глухой рокот, становящийся все громче и громче. Грот затрясло, будто рядом произошло землетрясение. А потом какой-то из тоннелей донес до них звук далекого мощного взрыва.

А Корсаков, не в силах бороться с эйфорией от дыхания тварей, внезапно гаденько захихикал, стараясь сдержать рвущийся из груди хохот.

— Вы все еще совершаете ошибки, как человек, — сквозь смех произнес он. — Вы же говорили, что ваши существа плохо видят, но обладают феноменальным слухом и иными чувствами. Позвольте вопрос? Последний, честное благородное слово! — Он вскинул ладонь вверх и скорчил торжественную рожицу. — Сколько человек было в усадьбе, когда вы вернулись в нее?

На лице Коростылева проступило внезапное и неприятное озарение. А Владимир, уже смертельно серьезный, закончил вопрос:

— И сколько осталось, когда мы начали спуск в тоннель?