1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, вечер

— Не знаю, как вас благодарить, Владимир Николаевич. — Наталья Коростылева явственно пребывала в состоянии почти маниакального возбуждения. — Я нисколько в вас не сомневалась! Вы совершили невозможное! Вы вернули Николая с того света!

— Простите, сударыня, но я не считаю, что моя работа здесь завершена, — решительно сказал Владимир.

— Что? — удивленно захлопала ресницами Наталья. — А, вы, верно, про деньги! Обратитесь к Федору, он компенсирует ваши расходы и время…

— Я не про деньги, — отрезал Владимир. — Послушайте, неужели вам не кажется странным, что ваш муж возвратился столь внезапно? Неужели вам не интересно, где он был? Что с ним случилось?

— Мне важнее, что он жив и снова со мной. Для вопросов настанет время, но пока оно не прошло. Вы сами видите: Коля слаб и болен. Ему нужен уход и покой.

Тон Коростылевой сделался монотонным и сухим, будто чужим. Они разговаривали в коридоре перед дверью спальни. За высокими окнами день начинал медленно, но неуклонно близиться к ночи.

События на берегу озера после возвращения Корсакова развивались стремительно. Николай Александрович лишился сознания, не успев сказать ни слова. Федор переводил потерянный взгляд с него на Владимира — и Корсаков понимал камердинера. Тот стремился помочь хозяину, но рядом с ним лежал еще один человек, которому могла требоваться помощь. Поэтому Владимир махнул рукой и сказал:

— Быстрее, доставьте Коростылева в дом, пусть Беккер осмотрит его. Кажется, из нас всех он наиболее подкован в медицине. Павел, помоги Федору.

— А как же ты? — спросил Постольский.

— Жить буду, а вот насчет Коростылева я не уверен. Не стоит терять времени.

Чтобы полностью избавить Николая Александровича от остатков костюма, пришлось воспользоваться ножом. Федор и Павел подхватили бесчувственного Коростылева на руки и понесли по аллее в сторону дома. Корсаков остался лежать на берегу.

При свете дня Владимир смог оценить повреждения, которые нанесла костюму (да и ему самому) подводная тварь. Ее когти все же пробили кожаную ткань, но, к счастью, не оставили глубоких ран на плечах. Корсаков напомнил себе, что царапины нужно будет обработать и придется понаблюдать за ними потом — мало ли какую заразу могло занести напавшее существо. Учитывая, что с дырами на плечах костюм стал бесполезен, он сам без жалости срезал с себя резиновую одежду и сбросил башмаки. За ними последовало промокшее шерстяное белье, от холода которого Владимира почти начал колотить озноб. Погоды стояли летние, а потому он с наслаждением ощутил горячие лучи солнца на коже и попытался встать.

Сделать это оказалось сложно. Голова закружилась, Корсакова повело в сторону, и он рухнул на четвереньки. Тело отозвалось глухой болью. Ломило все суставы — колени, локти, плечи. Кожа покрылась жутковатым мраморным узором, до того сквозь нее просвечивали кровеносные сосуды. Голова раскалывалась, в ушах шумело, а грудь будто сжало ремнями, мешая вдохнуть.

— Больше… никогда… не буду нырять… — пробормотал Корсаков, но быстро понял, что зря поддался привычке общаться с самим собой. Стоило ему открыть рот, как на него накатил резкий приступ тошноты, который, к счастью, удалось быстро подавить и отделаться мерзким едким кашлем.

Он вновь попробовал подняться, на этот раз успешно, и медленно, пошатываясь побрел к дому. Владимир не сомневался, что для окружающих он выглядел бы самым настоящим чудовищем, поднявшимся из озера.

Спустя пятнадцать минут в усадьбе его встретил Беккер и безапелляционным тоном потребовал от Владимира немедленно найти диван и лечь на него.

— А как же Коростылев? — слабо спросил Корсаков.

— Ему я рекомендовал то же самое, — ответил Вильям Янович. — Он пришел в себя, но его уже взяла в оборот жена. Она потребовала всем выйти и сейчас заботится о нем самостоятельно. Не самое разумное решение, но для мягкой и слабой женщины она была на удивление убедительна и непреклонна. А теперь довольно вопросов, идите, ложитесь. Я принесу воды.

— Не надо воды! — испуганно попросил Владимир.

— Надо, — отрезал Беккер. — Боюсь, полноценного ухода вам не обеспечить, так что придется довольствоваться покоем, водой и свежим воздухом. Ложитесь, я открою окно.

— Но мне нужно…

— Вам нужно отдохнуть, хотя бы несколько часов! — твердо сказал Вильям Янович. — Потом вы, конечно же, решите вновь развить бурную деятельность, что, вообще-то, противопоказано, но как минимум до вечера вы будете лежать, пить воду и глубоко дышать, если не хотите остаться калекой на всю оставшуюся жизнь. Или даже сократить эту самую жизнь до нескольких часов.

Корсакову не оставалось ничего другого, кроме как послушаться. Остаток дня он провел на кровати в гостевом флигеле, который Беккер счел достаточно проветриваемым. Владимир лежал, то и дело проваливаясь в дрему, но не позволяя себе крепко заснуть. Когда по свету за окном он понял, что на дворе уже вечер, Корсаков все же поднялся, переоделся и направился в дом, где, после краткого разговора с Федором и Павлом, решил проведать Наталью Аркадьевну.

И вот сейчас Коростылева стояла перед ним. Ее слабость и пассивность куда-то улетучились. Наталья выглядела непреклонной. Ее губы сложились в тонкую линию, по которой Владимир понял, что ничего из им сказанного женщина слушать не станет, но все равно решил попытаться.

— Прошу вас, — почти умоляюще обратился к ней Корсаков. Он взял женщину за руку и, понизив голос до шепота, начал говорить: — Ваш муж, даже если это действительно он, может быть опасен. Как вы не понимаете? Человек не может провести несколько дней в разбитом водолазном костюме без воздуха на дне озера, а потом вернуться обратно!

— А разве вы, по роду занятий, не верите в чудеса? — осведомилась Наталья.

— Нет. За двадцать шесть лет жизни мне не довелось наблюдать ни одного чуда, — покривив душой ответил Корсаков. — Я верю в счастливые стечения обстоятельств, но даже для них требуются толика удачи и возможные с научной точки зрения условия, сколько бы маловероятными они ни были. То, что ваш муж выжил на дне озера, уже из области невозможного. Как бы нам того ни хотелось, мертвых нельзя вернуть. Поверьте, уж я-то знаю.

Он не стал добавлять, что сам является наглядным примером того, что, побывав за гранью небытия, человек может вернуться оттуда не один. И то, что последует за ним, окажется куда страшнее смерти.

— Простите, Владимир Николаевич, я не сомневаюсь, что вы говорите от чистого сердца, но я верю в то, что мой муж жив и ему нужна моя забота. — Наталья развернулась, решительно открыла дверь в спальню — и вздрогнула.

За ней стоял Николай Александрович. Смотрелся он сущим покойником — бледный, осунувшийся, с влажными глазами. Хотя Корсаков уже выглядел более-менее нормально, кожа Коростылева оставалась пугающе прозрачной — синеватые сети вен и артерий проступали даже в полутьме спальни.

— Владимир… Николаевич… прав… — просипел Николай Александрович. — Ты в опасности…

* * *

Они снова встретились в кабинете, ставшем неформальным штабом для команды Корсакова. Николай Александрович полулежал на диване, укутавшись в одеяла и болезненно щуря красные воспаленные глаза. Павел, Вильям Янович и Федор заняли кресла. Владимир несколько беспардонно восседал на столешнице, будто бы демонстрируя, что сейчас он является хозяином кабинета, а не его номинальный владелец. Да и взгляды остальных собравшихся, обращенные к Коростылеву, были полны подозрений. Наталья осталась в спальне — супруг обещал все ей рассказать, но позже, не желая еще больше пугать и без того вымотанную постоянными переживаниями женщину. Он попросил Корсакова позволить им на несколько минут остаться вдвоем, а затем присоединился к собравшимся в кабинете, еле шаркая ослабевшими ногами.

— Вы, должно быть, сочтете, что я лишился рассудка, — наконец тихо произнес Коростылев.

— О, поверьте, если кто и готов вас выслушать, то это мы, — с ободряющей улыбкой сказал Владимир, но глаза его остались холодными. Меж пальцев перекатывалась всегдашняя монета, выдавая беспокойство своего владельца.

— Откуда же мне начать…

— С начала, конечно же.

— С начала? — переспросил Николай Александрович. — Что ж, тогда нам придется перенестись на двадцать лет назад. Моя семья перебралась сюда довольно поздно, да и использовала дом скорее как летнюю дачу, поэтому здесь никто не жил подолгу. Но… все равно мы с Никитой ощущали связь с этими местами. Особенно с озером. Слуги боялись его, рассказывали страшные сказки, звали Чертовым, но нас оно никогда не пугало. Скорее манило. Шептало. Являлось во снах, когда родители увозили нас обратно в город.

Коростылев болезненно закашлялся и издал горлом пугающий всхлип. Федор метнулся к стоящему на тумбочке графину, налил стакан воды и передал его хозяину. Тот схватил его дрожащей рукой, расплескивая, и осушил в одно мгновение. Приступ унялся. Коростылев помолчал, приходя в себя, а затем продолжил:

— Я ненавижу себя. Ненавижу все двадцать лет, с тех пор как утонул Никита. Кляну за трусость…

— Трусость? — переспросил Постольский.

— Да, — кивнул Николай Александрович. — В то утро мы играли во дворе, когда услышали его. Зов. Зов озера. Он… Не знаю, сможете ли вы меня понять, но он был неумолим. Он повелевал. Звал нас к себе, подчиняя все чувства. Все, кроме страха. Я испугался. Так, как не боялся никогда в жизни. И это словно бы помогло мне очнуться. Заглушить зов. А Никита… Никита пошел на него как завороженный. И я позволил ему уйти. Не попытался остановить. Боялся, что стоит мне приблизиться к нему, как зов вернется и на этот раз я не смогу ему противостоять.

Говоря это, Коростылев дрожал. Голос его, и без того тихий, сбился на шепот. Похоже было, что он плачет, содрогается от рыданий, однако ни одной слезы не стекло по его впалым щекам.

— Я никому не рассказывал эту историю. Даже родителям. Даже Наташе. Мне было так страшно… Я не вынес бы их осуждения… Поэтому я молчал. Молчал, когда искали Никиту. Когда его оплакивали. Но самое ужасное, что, проглотив брата, озеро унялось. Я больше не слышал его голоса. Так долго, что даже забыл о произошедшем. Для меня Никита просто утонул.

Он замолчал. Корсаков немного подождал, а затем спросил:

— Что произошло потом?

— Потом? — переспросил Коростылев. — Потом я встретил Наташу. Влюбился. И как-то невольно подумал, что неплохо бы нам вернуться, хоть ненадолго, в наш фамильный дом. Слишком поздно я понял, что мысли это были уже не мои…

— А чьи?

— Это сложно объяснить, — замялся Николай Александрович. — Но, наверное, проще будет сказать, что меня позвало оно. Озеро. Сначала тихонько, почти незаметно. А когда я попал сюда, голос изменился.

— Как?

— Озеро стало говорить со мной голосом Никиты. Когда я оставался один. Я слышал его шаги. Слышал, как кто-то скребется в стенах. Слышал его шепот в пустых комнатах. И в своей голове тоже. Я думал, что схожу с ума.

Все слушали Коростылева молча. Корсаков сохранял каменное лицо, стараясь не выдать эмоций, не показать, насколько ранит его рассказ хозяина усадьбы.

— Я поделился своими страхами с отцом Матфеем, из деревни, — продолжил Коростылев и криво ухмыльнулся. — Кому еще исповедоваться, как не священнику. Я и не чаял, но он почему-то выслушал меня со всей серьезностью.

Дальше Николай Александрович еще раз пересказал то, что Владимир и так уже слышал от Матфея. Несмотря на это, Корсаков и не думал его перебивать. Напротив, он слушал еще внимательнее.

— После того как я нашел пещеру и особенно когда увидел у жены этот жуткий цветок, я понял, что беда близко, — перешел к окончанию своего рассказа Коростылев. — Моей семье угрожала опасность, и исходила она от озера. Я был уверен, что на дне его спит самое настоящее зло, убившее моего брата. И понял, что с ним надо покончить. Несколько бессонных ночей я провел за опытами, стремясь создать химическое соединение, которое сможет воспламениться под водой.

— Чтобы взорвать бомбу? — спросил Постольский.

— Да, — кивнул Коростылев. — Чтобы найти источник заразы — и выжечь его.

— И как, вам удалось найти нужную формулу? — не отставал Павел.

— Не знаю, — покачал головой Николай Александрович. — Отчасти. Я смог создать прибор, который может короткое время гореть под водой, давая яркий свет, навроде римской свечи.[21]

— Его-то вы и применили, когда мы встретились на дне? — уточнил Владимир.

— Да. Что же до бомбы… Мне не удалось ее испытать, — потупился Коростылев. — Не хватило времени. Когда слуги начали шептаться о том, что озеро горело ночью, а затем я увидел это своими глазами, то понял: медлить больше нельзя. Бомбу пришлось собирать быстро, однако она должна была сработать. Сработала бы точно, если бы не…

Он снова замолчал, собираясь с силами.

— Я опустился на дно и увидел то, чего там быть не должно.

— Арку, — сказал Корсаков.

— Да, — кивнул Николай Александрович. — А в ней стоял Никита. Так, словно он находился на суше, а не на дне острова. Вода не доставляла ему ни малейших неудобств.

— Он выглядел так же, как в детстве? — уточнил Корсаков.

— Нет. Он вырос, как и должен был, если бы был жив. Вернее, он и был жив. Только изменился… Внезапно вода вокруг меня начала двигаться. Внутри арки открылся водоворот, который тянул меня к себе. Я даже не заметил, как остался без троса. Вода увлекла меня в темноту, навстречу Никите. Перед глазами у меня замелькал калейдоскоп картинок. Чужих и чуждых нам миров, где обитают существа, для описания которых не хватит слов во всех земных языках. Один из них и забрал Никиту. Забрал — а затем выплюнул обратно, но уже совсем другим. Это не был мой брат. Он превратился в одного из обитателей того, иного мира. И вел за собой свиту.

— В каком смысле? — спросил Корсаков.

— В моих видениях являлись жуткие создания. Наполовину змеи, наполовину растения, с крокодильими пастями.

— Ха, я же говорил! — радостно вскричал Беккер, вскакивая с места, но, увидев выражения лиц собравшихся, счел за лучшее смущенно откашляться и сесть обратно.

— Каждая вспышка на дне озера выбрасывает все больше и больше этих жутких существ. Они почти слепы, ведь привыкли обитать в полной темноте, на дне чужого океана. Но их чувства невозможно остры. Они слышат и чуют малейшее движение. И, боюсь, могут быстро приспособиться к нашим условиям.

— С чего вы так решили? — уточнил Корсаков.

— С того, что Никита ведет их. Повелевает ими. Он стал их глазами. И скоро они должны последовать за ним на поверхность, как и в стародавние времена. Затем я пришел в себя в какой-то пещере. Не знаю, где она находилась — в нашем мире или нет. Костюм был поврежден, но вокруг было сухо. В темноте светились цветы, похожие на те, что находила Наташа. Бомбы рядом не было. Я пытался отыскать ее. Тщетно. А затем из темноты появились эти жуткие потусторонние твари. Они скалились, скрипя когтями о камни, готовились броситься на меня. Я уже почти распрощался с жизнью, но наткнулся рукой на одну из двух римских свечей, пристегнутых к костюму, и зажег ее. Создания завизжали и бросились прочь — свет, похоже, причиняет им боль, ведь они привыкли к полутьме или даже к полному мраку.

— Да, очевидно, так оно и есть! — вновь влез в разговор Вильям Янович. — Вспомните, что говорила Марфа, когда напавшее на нее существо попало на солнце!

— И вас совсем не смущает часть про пришельцев из иных миров? — иронично осведомился Корсаков.

— Владимир Николаевич, мне кажется, я успел продемонстрировать, что лишен всяческих предубеждений, — насупился Беккер. — Поэтому допускаю сию возможность. А вот поверю в нее, только если увижу собственными глазами. Но мы отвлеклись! Прошу вас, Николай Александрович, продолжайте.

— История почти закончена, — ответил Коростылев. — Я поковылял прочь, так быстро, насколько мог сделать это в скафандре. Поначалу освещал себе путь римской свечой, но она быстро потухла, и я вновь остался в кромешной тьме. Какое-то время пробирался на ощупь, но внезапно земля ушла у меня из-под ног. Я провалился в воду и пошел ко дну. Костюм дал течь. В надежде найти выход я нащупал и зажег вторую свечу… Ну а дальше вы знаете.

В кабинете повисло молчание. Федор беспокойно смотрел на Коростылева. Беккер погрузился в свои мысли. Павел ждал реакции Корсакова. А тот задумчиво продолжал перекатывать монетку, пока наконец не произнес:

— Позвольте вопрос: вы хоть представляете, насколько проще оказалась поставленная перед нами задача, если бы вы подождали еще один день? И вместо того, чтобы лезть в озеро, поехали в Петербург встретиться со мной?

— Владимир Николаевич, это несправедливо! — воскликнул Федор, вскочив с места. — Откуда Николай Александрович мог знать…

— Это был риторический вопрос, — отмахнулся Владимир. — А вот следующий таковым уже не будет. Итак, Николай Александрович, что же думаете делать дальше?

— Закончить начатое! — Несмотря на измученный вид, Коростылев говорил решительно. — Я знаю, что если не найти источник, через который эти существа попадают сюда, то очень скоро случится беда. Нужно уничтожить его. Я должен вернуться в тоннели под озером — и привести бомбу в действие.

— Мы, — спокойно поправил его Корсаков.

— Что? — не понял его Николай.

— Мы должны вернуться в тоннели и уничтожить источник напасти! — Он спрыгнул со столешницы, снял правую перчатку, протянул Коростылеву руку и произнес: — Можете рассчитывать на мою помощь.

Николай слабо улыбнулся и приготовился ответить на рукопожатие, когда тишину пустой усадьбы нарушил отчаянный женский крик.

— Наташа! — прохрипел Коростылев. Он попытался подняться с дивана, но ноги подвели его, и Николай бессильно рухнул на пол. Федор мгновенно метнулся к нему на помощь. Корсакова и Постольского в этот момент в кабинете уже не было. Они вылетели в коридор и с револьверами в руках бросились к спальне. Дверь они просто вышибли, но остановились на входе, стараясь привыкнуть к темноте, ведь в комнате не горела ни одна свеча, а света из зашторенного окна не хватало. Положение спас Беккер — профессор, последовавший за друзьями, догадался забрать из кабинета лампу.

В ее свете мужчинам предстал ужасный беспорядок. Кровать разорена, в воздухе до сих пор кружились перья из разодранных подушек. Столик рядом перевернут, стоявшие на нем чашки и туалетные принадлежности разбросаны по полу. В стене зияла дыра. Размерами она была больше, чем та, что Корсаков видел на кухне. Лаз уводил куда-то вниз, на первый этаж. Но не наличие дыры так обеспокоило Корсакова, а отсутствие хозяйки спальни. Наталья Аркадьевна Коростылева исчезла.