Двенадцатого декабря 1939 года на маршруте Магадан — Владивосток потерпит крушение пароход «Индигирка». Кое-где на шлюпках и спасательных кругах еще сохранится замазанное краской старое название парохода «Commercial Quaker». СССР купил у США эту двадцатилетнюю посудину в 1938-м.

В одном из трюмов парохода, на восьмиметровой глубине, среди 1134 заключенных, свернется на ледяном металле, подложив руку под голову, удивительно живучий бывший кембриджский биолог Кристофер Уэскер, а теперь доходяга, или фитиль. Заключенный номер 7878, статья 58-2 («Вооруженное восстание, любое действие с намерением насильственно отторгнуть от Советского Союза любую часть его территории или вторжение с целью захватить власть»), мера пресечения — расстрел. Следователь Гиреев сдержит обещание, и, за «кооперцию со следствием», расстрел будет чудом заменен на двадцать пять лет лагерей строгого режима.

Нога у Кристофера останется искалеченной, еще он заработает туберкулез на золотых приисках Дальстроя, но все-таки останется еще достаточно жив, чтобы попасть в списки транспортированных во Владивостокский пересыльный пункт, по какой-то неведомой надобности Государственного управления лагерей (ГУЛАГ).

Узнал ли Кристофер Уэскер пароход, на котором уплывал из Лондона в СССР, неизвестно. Оба до неузнаваемости изменились.

Капитан Лапшин пытался убедить начальника Мортранспорта Дальстроя Корсакова, что отправляться в рейс без груза, не считая чуть более тысячи зеков, в декабре через Лаперуз, мимо подводных камней мыса Соя-мисаки, — безумие, что спасательных шлюпок на судне всего две — на 40 человек, то есть только на команду. Корсаков наорал на капитана по-матерному и пригрозил немедленным арестом за троцкистский саботаж. Капитан знал, как молниеносно и сам может оказаться в ватнике с номером на груди, поэтому «Индигирка» вышла из бухты Нагаева 8 декабря в 10 утра.

Двенадцатого декабря 1939 года шторм норд-норд-вест в проливе Лаперуза около Камня опасности (граница между СССР и Японией) достиг девяти баллов и сопровождался сильной пургой. «Пассажиры в трюмах были расположены без нар, на голом полу, в антисанитарном состоянии» (из обвинительного заключения по делу «Индигирки» за номером 156).

Совокупный живой вес истощенных и измученных рвотой зеков в трюмах никак не мог обеспечить судну достаточной осадки, а капитан не учел более сильный дрейф левого галса, к тому же перепутав маяки. В два часа ночи «Индигирка» налетела на подводные камни в районе Саруфуцу, стала резко крениться и, наконец, легла на грунт правым бортом, возвышаясь над водой на четыре метра. Началось обледенение.

Капитан подал сигнал бедствия. В рев девятибалльного шторма ворвались выстрелы. Охрана стреляла по тем обезумевшим, кому удалось выбраться из трюмов. Их было немного, потому что от удара рухнули хлипкие деревянные трапы, соединяющие люки палубы с восьмиметровой пропастью трюма, и люди захлебывались в полной темноте в перевернувшейся гигантской железной коробке, до половины теперь наполненной ледяной водой.

Выписка из обвинительного заключения по делу 156 (орфография источника сохранена)

13 декабря в полдень к месту аварии прибыл плавающий под японским флагом пароход «Карафуто-Мару» и находящиеся на борту п/х «Индигирка» оставшиеся в живых пассажиры и члены экипажа были сняты. В трюмах погибшего п/х «Индигирка» оставались еще пассажиры, которые не могли проникнуть наверх, т. к. судно лежало на борту и люки были залиты водой.

(…) Капитан Лапшин покинул судно и перешел на борт парохода «Карафуто-Мару», невзирая на то, что в трюмах погибшего судна, которым он командовал, оставались еще живые люди (до 200 чел.)…

(…) Руководство, покидая потерпевшее судно, даже не предупредило оставшихся в трюмах людей, что наверху известно об их существовании и что им будет оказана какая-либо помощь в спасении, в результате чего пассажиры, просидев в беспомощном состоянии четверо суток, сделали для себя вывод, что об их существовании наверху ничего неизвестно, кончали жизнь самоубийством, путем перерезания вен и утоплением в воду. (…) Находящиеся в трюмах люди были извлечены японскими властями только 16 декабря 1939 года путем прорезов в бортах судна. (…)

Таким образом, было спасено только 27 человек, которые еще в силах были хвататься за спускаемые японцами концы, а слабосильные и больные, в силу своей слабости за концы удержаться не в силах, были обречены на гибель». (Выписка из обвинительного заключения по делу 156, том II л.д. 119–126)

…Мыслей не было, тела он тоже не чувствовал. Вдруг вода потеплела. Кристофер посмотрел вниз и понял, что глубина — это тепло и очень красивый свет, и больше не было страха, и захотелось в эти тепло и свет. И тут в зеленоватой толще увидел ободряющую улыбку отца, как тогда, когда он учил его на пляже, в Торки, играть в крикет.

Внезапно рядом с рукой оказался хвост какого-то морского зверя, за который Кристофер инстинктивно ухватился изо всех сил, его мощно потянуло вверх… Последнее, что он видел в зеленой толще: лицо отца, очень белое, но улыбающееся и молодое, какое он помнил подростком.

* * *

— Тебя как зовут, товарищ?

В окно госпиталя, где лечили спасенных с «Индигирки», светила огромная оранжевая японская луна. На койку Кристофера подсел скелетообразный высокий доходяга, совершенно беззубый. Луна отражалась в его глазах лихорадочным блеском.

— Я тут всех опрашиваю, имена запоминаю. Ведь когда на Родину вернемся, будут, поди, судить за незаконное пересечение границы, пребывание в буржуазной Японии. Срок добавят. А я не лыком шит, у меня вот он: список, — пеллагрик лукаво улыбнулся цинготными деснами, — список свидетелей, что я советскому правительству верен, что бежать, оставаться в буржуазной стране и в мыслях не держал, а сознательно вернулся на родную советскую Родину для отбывания дальнейшего срока. Может, еще и срок за это нам скостят, а? Как думаешь? Будешь свидетелем? Зовут тебя как, а, товарищ?

Человека звали Олегом Олеговичем Кореневым. Во время гражданской войны в Испании он служил в танковой роте под началом героического майора Грейзе, впоследствии, по возвращении на Родину, арестованного по обвинению в шпионаже. С майором Грейзе Коренев сдружился после боя под Сесеной, где грамотные действия Олега Олеговича, командира экипажа Т-26, спасли Грейзе, ведущего бой в горящем танке. Видимо, из-за этой дружбы Коренев тоже оказался в списке на арест, привезен на Лубянку, а оттуда после двух месяцев допросов был отправлен в Севвостлаг многонедельным тяжелым этапом. Майору Грейзе, впрочем, повезло: его, Героя Советского Союза, ко времени крушения «Индигирки» освободили так же непредсказуемо, как и арестовали, а вот о Кореневе, видимо, забыли, но надежды он не терял.

— Ты тут ничему не верь, слышь? — горячечно сверкая глазами, шамкал беззубый. — Колбасы, поросята в витринах, булки — это буржуазная пропаганда. Это они специально со всей Японии навезли и развесили там, где наш автобус поедет. Чтобы нам показать. Смотрите, мол, на преимущество буржуазного строя. Не то что ваши пайки. А народ тут крыс всех поел, угнетаемый своей буржуазией, но этого нам, конечно, не покажут. Эх, на Родину бы скорей! На нашу советскую Родину! Так и скажешь, мужик, если спросят: товарищ Коренев мечтал вернуться на советскую Родину. Понял? Так как зовут-то тебя, а?

Коренев вернется на родину и продолжит отбывать срок уже в Дальлаге, где получит привилегированную должность хлебореза. Правда, произойдет один инцидент, когда бывший танкист вызовет недовольство влиятельного уголовника во время одной из раздач хлебных паек. Олег Олегович что-то возразит, за что уголовники, усевшись на него, распластанного по полу барака, отрежут ему язык. Кровищи будет много, но заражения не случится, и все кончится хорошо: Коренев все переживет, освободится в 1953-м и вернется домой, а Кристофер Уэскер в ту лунную японскую ночь сползет со своей койки, как будто бы в уборную, и из больницы сбежит.

* * *

…Февраль — самое прекрасное время в монастырском саду Ка Бокияку, саду Прекрасного Забвения. В феврале ветви цветущей сливы умэ иногда покрывает снег. Цветение просвечивает сквозь снег, делая его розовым, а белизна снега придает розовому сиянию спокойное достоинство седины. «Хранитель сакуры», старый Макото Исуро однажды нашел в саду измученного человека.

Макото понял, что хромой доходяга европеец был с утонувшего русского парохода, который спас капитан «Карафуто Мару», о чем писали газеты. Всех уцелевших в кораблекрушении увезли на корабле обратно в Россию, а этот, видимо, сбежал.

Сам Макото газет не читал, но ему рассказывал новости всезнайка Акито, сын лавочника, который приносил в сад Ка Бокияку продукты.

Так случилось, что Макото как раз позарез нужен был второй садовник, потому что прежний (а он многому его научил!) женился, уехал на побережье, откуда родом была его жена, и стал торговцем морскими ежами.

Русский молил его не выдавать. Людям не нужны языки, чтобы понимать такие просьбы. Макото так никогда и не узнает, как оказался истощенный беглец в его саду, да и не все ли равно? Он оставил его у себя в хижине на Зеленом озере, откормил и вскоре понял — не случайно попал к нему хромой русский. Он чувствует растения, знает их, имеет с ними связь. Настоящий «нива-ши». Макото в этом было не обмануть. Он так и прозвал его — Рамэ Нива-ши, Хромой Садовник. И стал учить нихон тэйен[126].

Уж этот доходяга никуда бы от него не ушел, потому что языку так и не научился. Это хорошо. Макото терпеть не мог болтунов. В саду надо молчать. Не осквернять великую гармонию обезьяньими звуками.

Много раз с тех пор зацветала и опадала вишня. Макото привязался к Рамэ за много лет и научил всему, что знал сам о великом искусстве нихон тэйен. А то, как точно Рамэ рисовал растения тушью, заставляло Макото подозревать, что тут никак не могло обойтись без японской крови: ведь эти европейцы никогда не знают всех своих предков. И все-таки Рамэ тоже его покинул. Кашлял кровью и умер раньше его, старого Макото, на пятидесятом году Сёва, как раз в сезон цветения умэ. Самое лучшее время умереть, думал Макото. Он тоже хотел бы уйти в Чистый мир в феврале, когда этот грешный мир всего прекрасней.

Макото сам похоронил Рамэ Нива-ши в саду. Документов у Рамэ все равно не было, а лишние вопросы властей Макото были ни к чему. Да и какой он веры, было неизвестно. Макото знал, ни Акито, ни Басё, его сын, не болтуны. Хотели бы донести на Рамэ, давно бы донесли.

Место для могилы Макото выбрал тщательно, чтобы ками — душа умершего — была довольна. Во-первых, оттуда открывался лучший вид на озеро в обрамлении розового огня в сезон цветения сливы умэ, во-вторых, солнечные лучи падали на это место правильно во время восхода. Сейчас уже мало кто из молодых понимает, как это важно.

От Рамэ в хижине Макото осталось двести очень точных рисунков сакуры в разных стадиях цветения. И сто сорок три совершенно одинаковых акварельных изображения грустной европейской женщины с маленькой девочкой на руках.

Он показал их Басё — сыну лавочника, всезнайки Акито, который теперь носил ему продукты, — и тот нашел это странным, потому что йороппа[127] грустную женщину обычно рисуют с маленьким мальчиком.