Доктор Мунк отложил ручку, снял очки, устало протер заломившие глаза и посмотрел на часы. 00:45 Автобусов не будет до утра.

Он все чаще оставался ночевать в кабинете. Дома одиночество наваливалось прямо у двери, глухое, тяжелое, звенящее тишиной. Зато в отделении никогда не бывало тихо. Больные бредили, бормотали, кричали во сне. В коридорах — быстрые шаги дежурных сестер, их разговоры, приглушенный смех. Однако сегодня выдалась на редкость спокойная ночь. Он приводил в порядок свои записи. «Психогенная амнезия по закону Рибо как защитная реакция организма».

Вдруг из промежутка между раковиной и шкафом для инструментов донесся какой-то шорох. Показалось. Нет, не показалось. Шорох повторился. Он встал, прошел за шкаф и обомлел.

— Как ты сюда попала? Кто ты?

Грязная, заплаканная девочка в черной вязаной шапке сидела на полу под раковиной, забившись в угол, и сжимала какую-то котомку. Увидев его, она вжалась в стену спиной еще сильнее и зачастила скороговоркой:

— Мне папка еще давно сказал вас найти, если с ним что. Сказал: ищи доктора Мунка. Доктор Мунк — человек! Сказал: он на сто первом километре в психушке, третий этаж. На двери табличка. Я — зайцем — и сюда, еще светло было, под лестницей сидела, наконец вас нашла. Вертухаи с обыском приходили. Папку забрали. А Ханна… умерла… — Она заплакала горячо, со всхлипами. Он сидел оторопело, пытаясь сообразить. — С Ханной мамка сейчас. Но мамка не в себе, не понимает ничего, как ребенок. Я обратно должна. Ханна мертвая там, на кровати. Как ледышка.

— Да как зовут тебя?

— Луша. У нас ведь даже Джинджер куда-то исчез, и Олев Олевыч убежал, и нет его… Они папку забрали. Не знаю, что с ним, где он. Я от них прячусь. Вы меня не выдадите?

Доктор Мунк поднял ее с пола за хлипкие плечики, посадил на диван. Она дрожала. Он нее остро пахло сажей, кошками, паникой. Он давно не видел детей и не разговаривал с ними.

— Кто тебе сказал меня найти?

— Папка. Вы мамку лечили, Татьяну Владимировну… Я Луша Речная.

Доктор Мунк все наконец понял.

— Так, сначала чай, Луша Речная. Как ты в таком пальтишке, через лес?

Луша быстро закивала, обрадованная, что этот строгий доктор, похоже, выгонять ее не собирается.

Он открутил металлическую чашку от термоса, пожалев, что накормить ее, явно голодную, не может. Лушка схватила чашку и не отрывалась, пока не закончилась в чашке горячая, крепкая, сладкая жидкость.

— Теперь, Луша, вдох-выдох, успокойся и рассказывай.

Девочка продолжала частить, быстро вытирая слезы рукавом:

— Вы мне Ханну мою похоронить помогите. Она лежит там, на кровати. Мамка ничего не понимает, она думает, Ханна живая. Нельзя же так Ханну оставить… Олев Олевыч как убежал с кочергой куда-то, так и не возвращался, а без него я не смогу, лопата у него в сарае тяжелая и Ханна тяжелая… Я ей волосы расчесала…

Она закрыла лицо руками, как взрослая от взрослой беды.

Доктор сел рядом с ней, обнял, а она вдруг зарыла голову в его халат, наткнувшись глазом на пуговицу и, наконец, заревела свободно, со всхлипами, как маленькая.

Доктор Мунк сидел за столом и смотрел на спящую под пледом дочь Татьяны и Николая Речных, которая «все-все-все поняла». Он думал о той невозможной истории, которую она ему рассказывала долго и сбивчиво, доставая из котомки и показывая, как доказательство, какие-то тетради в убористых записках, фотографии, пока ее не сморил сон.

Взгляд у Мунка был растроганно-благодарный. Снял трубку, сказал тихо, чтобы не разбудить Лушу:

— Виталий Сергеич, как у тебя ночь, бурная? Если нет, не в службу, а в дружбу пришли-ка за мной на сто первый машину. Такое дело, мне домой срочно нужно, позарез. Я заработался, автобусы уже не ходят, а такси, сам знаешь, не поедут к нам ночью. В общем, выручи, в долгу не останусь.

Через час Мунк разбудил встрепенувшуюся Лушку, и досыпала она уже в пустой и холодной красно-белой машине с цифрами 01 на боках, которая неслась по пустому городу.

После ванны и бутерброда Лушу опять сморило прямо за столом в кухне. Доктор Мунк отнес ребенка в спальню Норы. Жена переселилась туда задолго до того, как все стало совсем плохо. Это обидело его тогда, только потом понял, что ей не хотелось, чтобы он видел ее физический распад. Родная Нора, она не знала, что хуже того, что он видел, быть не может. Из этой комнаты открывался самый лучший вид — на поросшую старыми липами улицу.

Мунку не нужен был будильник, он просыпался всю жизнь ровно в пять. Позвонил в отделение и сказал, что заболел гриппом.

Открыл шкаф, где вся одежда покойной жены свешивалась с плечиков, как сброшенная пустая оболочка. Нора была маленькой и хрупкой. Пальто ее Луше, может, и великовато будет, но на теплый свитер пойдет. Получается, правильно у него не хватило духу расстаться с Нориными вещами. А ведь собирался, но остановило то, что одежда еще сохраняла запах Нориных духов, «Быть может» назывались. Они еще шутили: «Быть может, это и духи, а быть может, и нет». Отложил, решил подождать, пока духи ее не выветрятся. А они не выветривались и не выветривались. И Нора продолжала оставаться с ним, пусть и едва уловимым запахом.

Пока Луша спала, Мунк из прихожей позвонил в отделение и сказал, что заболел, после чего обзвонил нескольких знакомых коллег в нужных местах и осторожно навел справки. Так он выяснил, что тело умершего от infarctus myocardii Николая Речного как невостребованное родными было передано в анатомичку мединститута, и не только передано, но уже разобрано на препараты. Обычно пару недель ждут, пока оформляют невостребованных, а тут быстро управились.

Николая больше не стало во всех смыслах. Луше Мунк решил о кончине отца пока не говорить.

Он жарил на кухне яичницу. Луша спала. План действий у него был готов. Включил радио. «Произошли вооруженные столкновения на границе между Индией и Пакистаном». Выключил. Луша вошла в кухню — собранная, тревожная, словно и не ложилась. Ногти обгрызены до мяса. Так и до панариция недалеко.

Села, уставилась в окно. Из-за двойной рамы звуки улицы доносились глухо, как изо рта с заткнутым кляпом.

— Вот сама продрыхла всю ночь в тепле, а мамка там одна всю ночь с мертвой Ханной… Печка только до утра тепло держит… Пойдемте, а? Я покажу, где это, иначе не пройти.

— Ешь и пойдем.

— Не хочу я есть. Ханна просила под мертвой яблоней ее похоронить. Не меня, Олева Олевыча просила, но я слышала. Пойдемте скорее, а?

— Чем быстрее поешь, тем быстрее пойдем.

Рассказ девочки поначалу показался ему иллюзорным конструктом, результатом сложного бреда, однако «вещественные доказательства» — тетради и фотографии — отметали «диагноз». К тому же на все его вопросы Луша отвечала логично и толково. Впрочем, бред бывает внутренне логичным. Сейчас он хотел убедиться в существовании этой заброшенной местности, которую Луша в одно слово называла «городсад», и умершей женщины, которую Луша называла Ханной.

— Ну как? — спросила Луша, выходя из спальни Норы в ее синем свитере, который был ей как платье.

— Впору. Точно впору.

Он хорошо помнил этот свитер, который Нора давным-давно купила в Карелии (ходили в то лето на байдарках) и потом всегда носила дома в холода… Оболочка обрела плоть. Мунк почувствовал, что впервые думает о Норе спокойно, без скорби.

Свободное пальто Луше пришлось подпоясать ремнем, в котором он провертел ножом еще одну дырочку. И на спортивном трико Норы Лушка затянула резинку потуже, на узел. Сам Мунк оделся как в поход.

— Ну, пошли.

Они ехали в троллейбусе, потом шли пешком по лабиринту извилистых улиц Старого берега, в котором доктору Мунку очень давно не приходилось бывать, с того времени, когда недолго работал врачом на скорой. Облезлые заборы, грязь, перестук проходящих поездов, приземистые избы с наличниками и нахлобученными крышами, заходящиеся лаем собаки — все напоминало скорее деревню.

— И что же, вы целый год там с Ханной прожили, и никто в эти заброшенные Сады к вам не забредал?

Лушка покачала головой.

— Почему? Олев Олевыч забрел. И папка. И мамка там сейчас. Правда их-то я привела…

Лушка не понимала, к чему он клонит. Она никогда об этом не задумывалась.

— А как ты сама туда попала?

— Так я же заблудилась на Старом берегу, там за мной какая-то тетка погналась, я от нее убегала. Там дырка в заборе была. Потом от Олева Олевыча убегала, когда его испугалась, вот и забрела.

— Я вот думаю, почему никто в целом городе больше не заблудился и не нашел эту дырку в заборе, как ты? Почему те, кто живет на окрестных улицах, всего лишь за забором, ни разу там не появлялся? Ведь не появлялся?

Теперь он заставил ее задуматься.

— Не знаю…

«Более чем странно… — думал Мунк, стараясь обходить особенно многообещающие лужи, подернутые льдом. — Более чем странно. В таких местах обычно всякие пьяницы собираются, мальчишки окрестные — яблоки воровать, мародеры, за дровишками народ наведывается, парочки — подальше от глаз, и чего только не происходит. И милицейские патрули хорошо такие места знают. Наверняка же именно здесь милиция искала бы заявленных в розыск, а тут — целый год живет девочка, которую ищут — и ничего. Странно».

А вслух сказал:

— А как вы отапливались, откуда воду брали?

— Из колонки.

— Ты говорила, у вас лампа была керосиновая, а керосин откуда?

— Керосин на рынке мне мальчишка один наливал в бидон, в магазине керосина. И мясники там оставляли обрезки всякие, головы куриные, мы с Ханной chicken soup варили, вкусный.

— В «магазине керосина»? На каком это рынке?

— Да недалеко отсюда, вниз. Маленький такой рынок, колхозный, деревянный весь, с зелеными воротами. Недалеко от железной дороги. Бабки в платках, колхозники в сапогах. А почему вы спрашиваете?

— А название рынка не помнишь?

— Помню. Странное такое. Там прямо над входом вывеска круглая, зеленая. «Девицкий торг». Девиц, что ли, продавали? А керосиновая лавка как раз сразу налево от входа. А что?

Мунк ребенком этот рынок помнил, «Девицкий торг». С бабушкой ходили, она рядом от него жила. Там до революции женский монастырь стоял неподалеку. Бомба в войну оставила от рынка глубокую воронку, потом на этом месте, в шестидесятых, летний кинотеатр построили и парк вокруг разбили. Они с Норой смотрели в этом кинотеатре «Алешкину любовь».

— А Лариса Семеновна к вам приходила в подвал, видела, как ты там живешь?

— Нет, это я к ней в гости ходила. Купалась. Потом чай пили с пирожками, о книгах разговаривали. И еще она целые сумки мне с собой собирала — и еду, и одежду. И книги тоже. Она и Ханну звала, но Ханна из Садов ни ногой.

— А Лариса Семеновна, где она живет?

— А вам зачем?

Лушке не нравились эти вопросы.

— У нее есть семья, дети?

— Нет, одна живет, с кошкой.

Лушка резко остановилась и вперила в него все еще вспухшие от плача глаза, Мунк чуть не сбил ее с ног. Повернулась взъерошенным воробышком.

— Если вы меня обманете, доктор… Если в милицию пойдете… Если с Ларисой Семеновной что-нибудь случится…

Мунк резко остановился и отчеканил в ответ по-докторски:

— Давай сделаем так, Луша. Я возвращаюсь домой, ты идешь своей дорогой, и нашей встречи не было, договорились? Если ты мне не доверяешь, то незачем никуда идти. Если честно, я вообще не знаю, зачем ввязался в эту твою историю.

И подумал: «Хороший ребенок у них получился».

— Я доверяю. Доверяю. Простите меня, пожалуйста, — испуганно залопотала она.

Улица резко пошла под уклон, и они оказались на пустыре, где стоял ржавый экскаватор и валялось много другого ржавого лома меж бетонных остовов какого-то фундамента с обнажившимся скелетом арматуры, как бывает на заброшенных стройках, блестел тонкий лед озерца с вмерзшим, шепчущим под ветром камышом.

Ветер немного улегся, но все сильнее пахло близким снегом. Мунк поежился. Место, по которому они шли, вызывало в нем растущую тревогу. Сюда не доносились звуки города, и только белопенный след самолета и игрушечные коробки микрорайонов на другом берегу не давали забыть, что многонаселенный город существует. Тропка вела поверх подмерзшей грязи к трубе огромного диаметра.

Луша убыстрила шаг.

— Пройдем трубу, и там, сразу налево, будет тропка, потом булыжник, это значит, начинается улица Речная. Но напрямую нельзя. Тут лужа большущая, как озеро. Летом натекла и заболотилась. Если бы лед был толстый, еще ничего. Нам — во-о-он туда, где остатки крыши, под деревом, видите?

Она уверенно вытянула руку в Норином рукаве.

— Вижу. Почти пришли.

— Вы только осторожно, когда по улице пойдем. Там булыжники везде. Я уж тут ногу ломала.

— А дерево это, с именами, это далеко?

— Нет, не очень, я покажу.

Над рекой собирались черные тучи, беременные снегом.

Мунк заметил, что подмерзшая почва на пустыре перед болотцем взбаламучена автомобильными колесами нескольких машин. Свежие осколки стекла. Широкий след, будто мешок протащили по грязи.

Они подошли к трубе, похожей на темный узкий туннель.

Мунк ступил на железо и тут же упал, поскользнувшись на замерзшей на дне трубы воде.

— Говорю же, тут осторожно надо. Папка тут чуть не упал, а тогда и льда не было.

Луша подала ему маленькую, теплую руку, помогла подняться.

— Так он… папка твой… Ханну знал?

— Да, они поругались. Из-за меня. Он кричал, что милиции ее сдаст, если я домой не вернусь. Но не сдаст. Он неплохой на самом деле. Скорее бы его вертухаи отпустили. Без него мне тяжело с мамкой будет.

Голоса их отдавались эхом в трубе.

Наконец тоннель закончился, и они ступили на мерзлый песок.

Выйдя, Луша обернулась на Мунка и посмотрела глазами, в которых отразилось все недоумение мира.

— А где… где… всё?

Она оглядывалась, вытянув из взрослого чужого пальто тонкую шею.

— Куда все делось?

— Что «делось»?

— Да все! Все! Ничего же нет! Нет ничего же!

Он тоже не сразу понял, где они оказались.

Пейзаж изменился полностью. Холма с садами не было.

Они стояли на узкой полоске мерзлого песчаного берега в черно-сером мире снеговых туч и воды. Словно никакой холм с садами тут никогда и не предполагался. Вместо него — вода.

— Где же всё, а? Где же? Куда всё делось?! Мамка… Ханна?

Она побежала по песчаному берегу, срывая голос криком:

— Мамка! Ханна!

С размаху рухнула на мерзлый песок, шепча:

— Мамка… Ханна… Где же вы?

Мунк почувствовал на лбу мокрое и ледяное. И еще, и еще. Снег.

Девочка в Норином пальто сидела на песке и кричала от горя на фоне серой воды. И Мунк почему-то подумал, что Норе там, где она сейчас, тоже становится легче, что девочка облегчает криком и Норино запекшееся горе.

Мунк не мог уже теперь решить, что было наваждением: то, что холм с садами так бесследно исчез, или то, что до входа в тоннель он совершенно отчетливо существовал!

Из свинцовой воды торчал ржавый купол с покинутыми гнездами улетевших птиц. Над ним дрались во́роны.

— Вставай, Луша, простудишься. Пойдем.

На воду падали крупные медленные хлопья первого, позднего в этом году снега и, казалось, падали невидимо под водой, до самого дна.