В больницу к Татьяне их не пустили. Молодая веснушчатая санитарка с просвечивающей через карман белого халата Николаевой «пятеркой», начальственно сказала им у лестницы:
— В беспамятстве Речная. В риннимации.
— Хоть номер палаты какой?
— Четвертая, да только туда вас ни за что не пустят, и не ходите даже. Все, давайте отсюда, а то и мне влетит!
На Лушку было больно смотреть.
— Папка, что ж это… Все ж из-за меня, да?
Мамка при смерти. Из-за нее. Вспомнилась шапка с пчелками, купленная мамкой у соседки. Kогда ее надевала, всегда думала: как она там? Не вспоминает ли о ней? Но почему-то казалось — не до нее им. Сначала Лушка ходить не могла, потому что ногу сломала, а потом Ханна заболела и бросить она ее не могла, а потом…
Почему от вины бывает больно внутри, как будто упал плашмя на спину с качелей?
Луша выглядела такой жалкой — глаза покрасневшие, блестящая сопля в носу. Николай ответил, вытирая ей нос, как маленькой, своим не первой свежести платком в синюю клетку:
— Да нет, из-за меня это, Луш. Я ж мать бросил, ушел из дому, когда ты пропала. Потом вернулся, да уж поздно было.
Они перебежали дорогу от аптеки к остановке. Все автобусы отсюда шли через Мост. Резкий милицейский свисток заарканил их на тротуаре. Медленной походкой подходил милиционер, слишком толстый для своей мышино-серой формы, поигрывая полосатым жезлом. Сначала его рука привычно рванулась вверх к фуражке, но на полпути остановилась, и честь Николаю он отдавать передумал.
— Тэк-с, переход улицы в неположенном месте. Какой пример подаем юношеству, а? Ну что, выписываем квитанцию на штраф? Фамилия?
И еще что-то говорил строго милицейское.
Николай засуетился, начал оправдываться, виниться, деланно похохатывать каким-то чужим голоском, называя милиционера «товарищем сержантом».
Наконец, страж законности, по-видимому, ожидавший такого поведения от Николая и им удовлетворенный, отпустил его фразой «ну смотри, бум считать, пока отделался предупреждением».
Когда Николай оглянулся, Лушки нигде не было. Похолодев, чуть не плача, он стал метаться по улице, забежал в переулок сбоку от мебельного, пробежался по мебельному, вертя головой и натыкаясь взглядом на ряды одинаковых светлых полированных шкафов и тумбочек, опять выскочил на улицу, продолжая выкрикивать ее имя и с нарастающим отчаянием останавливать прохожих:
— Девочку не видели, рыжая, в платьице таком? — Он беспомощно махал руками у горла, пытаясь изобразить, в каком платьице.
Прохожие мотали головами и проходили мимо.
После того как все окрестные дворы и переулки были обеганы, он вернулся на то место, где стоял с Лушкой в последний раз, и сел на порожках мебельного магазина напротив остановки. Сидел, неизвестно чего дожидаясь, в полном отчаянии.
Автобусы один за другим останавливались перед остановкой, разевали пасти, глотали очередную порцию пассажиров и уносились дальше, через Мост в Старый город, которого он и Татьяна столько лет избегали, не признаваясь в том себе.
Потом его осенило: денег у Лушки не было, и если она не прыгнула в автобус зайцем, то, значит, через Мост попасть в Старый город может только пешком. И может быть, сейчас бежит по мосту, а он, дурак, потерял столько времени, прочесывая окрестные дворы! И Николай ринулся на Мост. Тот просматривался на километр вперед, но никакой девочки на нем не было. Несколько рыбаков сосредоточенно удили с перил. Внизу протарахтела моторная лодка.
День был теплый, уходящее лето гладило кожу последней теплой лаской. По водохранилищу плыли облака, небо и вообще все вокруг было полно солнцем, синью и белоснежной ватой, а Лушку он потерял.
Первым возникло дыхание. Звук оказался очень громким. Это не показалось ей странным, потому что мыслей пока еще не возникло. Потом проступила боль в горле, и с ней первая мысль — «мне больно».
Потом проступил потолок с длинной лампой молочного света. Потом окно, огромное, во всю стену, но что было за окном, виделось смутно, в тумане. Жизнь проступала медленно, будто лениво протирали запотевшее стекло.
Кто-то пришел, какие-то люди. Они говорили, наклоняли над ней расплывающиеся лица, кричали, переворачивали ее, что-то делали с ее горлом. Голоса доносились из такого страшного далека, что расслышать их не было никакой возможности, да она и не пыталась. И кому они могли принадлежать, представления не имела. Дыхание заглушало все остальные звуки.
Потом стало тише. Все исчезли.
Потом откуда-то снизу, из-под кровати протянулась маленькая, горячая, потная детская рука и схватила ее руку. Потом показался силуэт девочки с нечетким лицом и раздался шепот:
— Мамка, мамка моя! Худющая-то какая, еле узнала тебя. Они тебе горло-то как разрезали… Мамка, ты меня слышишь? Я не хотела, я не могла, мамка, Ханну бросить. Ханна слепая совсем, а ты же не слепая. Я не забыла тебя, мамка, я возвращалась, а наша дверь на замке, да еще заклеена бумажками. Не закрывай глаза, мамка, не закрывай, слышишь?
Татьяна почувствовала, что незнакомая девочка прикасается губами к ее щеке и очень волнуется, видимо, оттого, что рада ее видеть, но Татьяна не понимала, кто она, о чем говорит, и голос ее доносился издалека, словно шепот со дна глубокого колодца.
Николай в раздумье остановился на середине Моста рядом с прыщавым парнем-рыбаком, в ведре которого плескалось несколько плотвичек. Он не представлял, что теперь делать. Работу сегодня прокатил, это ладно. Потом объяснительную напишет, черт с ними. Ему дочку надо найти. Эх, Лушка-Лушка, что же ты без ножа режешь-то! Как же не сумел он у нее выведать, где это чертово логово? А с милицией лучше пока не связываться до полного выяснения, что за фрукты там квартируют.
— Слышь, рыбак, тут девчонка рыженькая не пробегала?
— Я не на девчонок сюда смотреть хожу, — неожиданно зло ответил парень и накрыл ведро картонкой, не отрывая глаз от воды. — Шел бы, не мешал.
Он явно был недоволен уловом.
Николай вспылил:
— Я тебя как человека спросил, а ты, сука, как мне отвечаешь?
— Да пошел ты!
— Кто ж тебе виноват, что ты рыбак такой херовый, наловил кошке на один зуб? Я, что ли, виноват?
Парень был настроен решительно. Он оставил удочку, быстро выплеснул плотвичек в реку и перехватил алюминиевое ведро половчее, делая замах.
— Как долбану щас тебя.
— А ну, попробуй, попробуй. Щас скину, будешь жопой рыбачить. Так-то, поди, побольше наловишь, ага!
— Мужик, я не шучу, щас долбану, искры полетят.
— Ну, давай-давай, попробуй, твою мать!
— И попробую…
Николай и сам не знал, зачем ему эта перебранка и чего он прицепился к этому горе-рыбаку.
Тот махнул ведром, но Николай отступил на шаг. Парень промазал, ярясь еще сильнее.
И вдруг за его спиной — над рекой, над Мостом, над всем миром — раздался радостный крик:
— Па-апка! Па-апка!
Лушка неслась ему навстречу по Мосту на фоне новостроек Нового города. Он рванул ей навстречу, моментально и бешено счастливый. Добежал, подхватил за подмышки, поднял к небу, как малыша. Она заболтала ногами в воздухе.
— Папка, да что ты, как маленькую. Да опусти меня на землю-то! Я думала, ты уж дома давно.
— Лушка, кровиночка, да куда же я без тебя! Дома! Я тут уж который час тебя рыскаю. Ты куда смылась-то?
Она частила как пулемет, стоя перед ним, ошалевшим от радости.
— Папка, я мамку видела! Я в больницу пробралась, через окно в уборной. Я запомнила — четвертая палата. На кроватях имена висят. Без этого и не узнала бы. Я ее быстро нашла. Речная!
— Что ж ты мне-то не сказала, что к мамке в больницу? Я помог бы, в окно подсадил бы, что ли, не знаю…
— Да я и не решала, а просто побежала — и все. У мамки в горле дырка прорезана, и оттуда трубка торчит, у них там у всех такие трубки, но живая она, папка. Дышит. Смотрела на меня. Живая!
— Луш, она, что ж, узнала тебя?
Лушка замотала головой.
— Плохи дела… Ну, главное — дышит! Ну и день сегодня, ну и день! Пошли, может, к мамке проберемся.
— И не думай. Я маленькая, и то меня замели. Та тетка, которой ты пятерку дал, чуть не догнала и шваброй не отметелила. А у тебя и вовсе ничего не выйдет. Давай лучше теперь к Ханне. Ее надолго одну нельзя оставлять, ты аспирин-то не потерял?
Николай хлопнул себя по карману.
— Не потерял.
— Вертухай от тебя отстал? — спросила Луша, опять странно вернулась ее картавость.
Николай не сразу понял, а когда понял, слово неприятно резануло его:
— Где это ты словечек таких нахваталась? Вертухаев никаких давно нет, а это советский милиционер. За порядком следит. Чтоб улицу не переходили в неположенных местах.
Она решительно двинулась через Мост, в Старый город, и Николай повлекся за ней, повинуясь ее энергии. Мимо проехал милицейский патруль на мотоцикле с коляской. Прыщавый рыбак был уже далеко. Вдруг он остановился, показал Николаю издали неприличный жест и сердито зашагал по направлению к Новому городу, но Николай этого не видел. Он едва поспевал за дочкой.
— Неужели тебе чужая бабка дороже матери?
— Ханна не чужая, — буркнула Луша на ходу. — У нее, кроме меня, никого нет. И жар у нее опять. Кашляет. А Олев Олевыч, конечно, там, но от него толку мало. Tолько Ханну о тебе предупредить надо. Она не любит чужих. И Олев Олевыч тоже чужих не любит. Ты снаружи постоишь, а я их подготовлю. Да ты не бойся! — По-своему поняла она его замешательство.
— А чего мне бояться? Честным людям в нашей стране бояться нечего…
Откуда-то донесся запах мяса и лука. Там, где кончался Мост, беляши из голубого железного лотка на колесах продавала загорелая до черноты цыганистая тетка с проволочной челкой над неожиданно внимательными глазами. Отец с дочкой ей, видимо, понравились, потому что она не только завернула беляши в коричневую вощеную бумагу, но и дала бумаги с собой — руки обтереть.
— Садись, поедим и пойдем.
— Хорошо, только быстро!
Они присели на бетонный парапет.
Лушка, обжигаясь, откусывала от горячего беляша. Рядом завернутые в вощеную бумагу лежали другие два.
— Для Ханны и Олев Олевыча.
Вдали, за рекой, на фоне неба маячили бетонные ульи Нового города.
Лушка вдруг положила на мгновение лохматую, давно не мытую голову отцу на плечо, и он поперхнулся от неожиданно перехватившей горло нежности.
— А ты, оказывается, хороший, папка. И беляши какие вкуснющие. Спасибо, что и Ханне купил. А ты знаешь, Ханна даже мышей меня научила жарить. Ну, полевок. Protein, говорит. Вкусно. Их нам Джинджер добывает летом и приносит. Он такой умный, прямо как Чеширский Кот.
Николай не слушал, что говорила Луша, а ему опять казалось, что под ним не бетон Моста, а теплый песок керченского пляжа. И почудилось, что все еще можно исправить.
Для начала Лушка должна вернуться. Навсегда. Надеть форму, повязать галстук (утюг новый купим), пойти в школу, учиться, собирать металлолом и макулатуру. Никаких больше Ханн и подвалов. Ну и день! Лушка вернулась. Татьяна жива. Все образуется. Все образуется.