Ночи, на которую был запланирован увоз детей, предшествовал ряд странных происшествий. Накануне руководство лагеря отправилось в степь на ночную охоту, во время которой был ранен Гаринов. Несчастный случай. Кто-то вместо волка попал в начлага. Ночная охота — дело опасное, легко промахнуться.

Аглая сделала с развороченной грудной клеткой начлага все, что могла в условиях лагерной операционной. Из управления за Гариновым выслали машину. Аглая уехала с раненым. В сознание он не приходил.

Помимо этого, охота была очень удачной. Перестреляли целый выводок вместе с волчицей.

Манар прибежал в деткомбинат и плакал навзрыд, как маленький.

— Ата застрелили. И семью застрелили.

— О чем ты, Манарчик, чью семью?

— Волка. Нельзя сейчас. Весна. А они застрелили.

Его успокоили теплым молоком.

Временно исполняющим обязанности начлага был назначен Николай Иванович Клыков.

Ханна набрасывала на дно полуторки старые ватники, а один из лагерных шоферов, рябой Перепелицын, с лицом как гречневый блин, натягивал брезент на каркас. Машина стояла в гараже, чтобы никто не видел приготовлений. Детей увозили сегодня ночью. Ханна ехала с ними. Разрешение подписал еще Гаринов.

— Кардан негодный, — ворчал Перепелицын. — Куда с таким до Карлагова, да еще ночью! Долбил-долбил старому начлагу — как об стенку горох. А ну как поломка, да ночью, да посреди степи? Три винтовки конвоя, говорил. В жопу эти три винтовки. Какие они охотники, вохрa? Молокососы городские, вчерашняя школота. Здешний, степной-то хозяин, конечно, не то, что наш, сибирский, но тоже килограмм на пятьдесят самец, поди, потянет. Вцепится и потянет… А ты, докторица, ему и вовсе на один зуб. А ты сама-то из каких краев будешь, хромоножка?

— Сколько до Карлагова ехать?

— Да часов пять-шесть.

У Ханны теперь не шло из головы. Машина неисправна. Они могут застрять с детьми посреди ночной степи.

«Must bring a few more old vatniks. Children will be sleepy and hungry. Must ask kitchen to provide some milk, bread, boiled potato. Anastasia is not much help right now»[108], — думала Ханна.

— Я спрашиваю: зачем ночью-то этапировать? — не унимался шофер, возясь с фарами. — Днем бы и поехали. Нет, говорят, заткнись и чтоб ни гугу — «спецэтап». Ты, докторица, не знаешь, что за спецэтап такой? И полуторку выстилаешь за каким-то… Больных что ли повезем? Мож, заразных?

Задавая вопросы, шофер не ждал ответов.

— А вот кому как, а я рад, что теперь Николай Иваныч начлагом. Оно и правильно в охране-то говорят: распустил вашу сестру Гаринов, а у товарища Клыкова не забалуешь. Он человек для этого места самый что ни на есть правильный. Ты как думаешь, докторица, с медицинской точки зрения оклемается еще товарищ Гаринов или нет?

— Непременно, — Ханне надоела его болтовня. — В управлении врачи хорошие. Вылечат — и вернется начлагом, как и был, — соврала она.

Надежды, что Гаринов, даже если выживет, не останется глубоким инвалидом, по мнению Аглаи, почти не оставалось.

— Так я что и говорю: товарищ Гаринов к людям по-человечески. Так и надо начальствовать. Хоть и зона, и враги народа, а все ж люди. Женчины.

Перепелицын еще что-то говорил. Наконец кузов был полностью накрыт брезентом.

— Ну что, все готово к отправке? — раздался позади Ханны начальственный голос.

Клыков.

— Так точно, товарищ замначлаг! — вытянулся в струнку шофер.

— Машины в исправности? — процедил Клыков сквозь зубы, рассматривая Ханну.

— Так точно, в полной исправности, товарищ замначлаг!

— А ты кто, рыжая?

Она отвечала, как полагалось:

— Зэка шестьдесят два сорок два, Вескер, статья пятьдесят восемь пять, пятнадцать лет, — она научилась здесь и фамилию свою коверкать, как коверкали они.

Клыков сверлил ее взглядом.

— Чего гладкая-то такая, при кухне, что ль, картавая?

— В медсанчасти…

— Ишь, отожралась, блядь. Так вот, оттуда тебя снимаю. На общие пойдешь. Распустились, как на курорте, твою мать! Кончилась ваша лафа.

И ушел, не отменив ее разрешение на сопровождение детей, о каком, наверное, и не знал, так как в курс всех начлаговских дел и гариновских распоряжений пока не вошел.

Ночь выдалась промозглой. Ханна, дети и два охранника уже сидели в машине под брезентом, готовые к отправке. Ханна — в глубине, вохровцы — по обе стороны брезентовой прорехи, напротив друг друга. Третий конвоир — в кабине с шофером. Единственным источником света были их фонарики. Из детей не спали только старшие.

— А куда мы едем? — шепотом спросил Венечка.

— Куда-куда? На кудыкину гору горох молотить. Это называется «этап», — прошептала Рая ему на ухо.

— А мама? — захныкал Венечка. — Она сказала, как поп'авится, меня забе'ет. Не хочу ехать. К маме хочу.

— А ну, мелкота, потише там! Сказано — ни звука. Чего они копаются, Муратов? Где шофер? Чего стоим-то?

— А хрен его знает, уперся куда-то.

Охранник чуть раздвинул брезент. Ханна мельком увидела темные бараки, лагерный плац с перекрестием прожекторных лучей. Сейчас лучи светили как сквозь клубы дыма от огромного пожарища.

— Мать честная, ты посмотри, туман-то какой!

— Да это дымка ночная, рассеется.

— Ни хрена себе — дымка. По-хорошему, отложить бы этап. Мелюзга все-таки, не картошка.

— Да не ссы, Котлов. Как там говорится? «Мы не можем ждать милостей от природы»? — нервно засмеялся тот из конвоиров, что сидел слева от прорехи. — Верно я говорю, докторша? — Посветил ей в лицо фонариком, она зажмурилась. — Ты каких кровей-то будешь?

И тут — Ханна не успела ничего понять — неурочно, набатно загудела висельница-рельса, по которой отчаянно колотили ломом.

— Вставайте, матери! Увозят наших детей! Вставайте, матери! Увозят детей! Увозят!

— Это мама, — прошептал Венечка и завопил: — Ма-а-ама! Ма…

Ханна тут же зажала рот, обхватила, прижала к себе.

— Венечка, маленький мой, тише, тише, прошу тебя. Это не мама. Это другая, это совсем другая, чужая мама.

Венечка немо бился рыбкой у нее в руках.

— Детей увозят, просыпайтесь, мамки!

— Ну все, вот тебе, мать-перемать, и спецоперация, — тихо сказал конвоир, названный Котловым.

Второй конвоир прошипел вглубь кузова:

— Что б ни звука, ни пука у меня, мелюзга. Докторша, головой отвечаешь!

Дети и так сидели оцепенев. Только гудел, гудел, гудел набат. И кричала, кричала женщина.

Ханна прижимала к себе Венечку.

— Да где этого шофера черти носят? Это ж саботаж.

— Сука, а ведь бараки поднимет. Снять ее отсюда, что ли?

Клацнул металл.

— Не поднимет, все бараки снаружи заперты. Николай Иванович приказал проверить. Я проверил.

— Молодец Клыков, толковый: все предусмотрел.

— Да что ж не заткнет ее никто? Передохли все там, что ли? Кобелей некому спустить? «Чингиз, взять!» — вот и экономия пули для народного хозяйства, — засмеялся своей шутке конвоир слева.

Донеслась беготня, сапоги, мат — и выстрел. Сухой, револьверный.

Так окончила жизнь Валентина Михайловна Зотова, 1910 года рождения, в прошлой жизни учительница физики, из Нижнего Новгорода.

Наконец машина качнулась, дверь кабины хрястнула, раздалась яростная матерная перебранка водителя с охранником в кабине, и, прочихавшись мотором, машина выехала за колючую проволоку — в степь. Фары выхватывали клочья тумана, просветы между которыми становились все реже.

— Молодец, Николай Иванович! Снял снайперски, а расстояние-то о-го-го.

— Стрелок!

— Маузер. Английский. «В колодке», сам видел.

— Красиво.

— Кто ж раззвонил-то зекам, что мелочь увозят, а? Это ж утечка о ходе спецоперации. Выяснить надо.

— Николай Иванович выяснит. Он все выяснит. За ним не заржавеет.

Ханне показалось, что он сказал это ей.

— Молодец, что бараки запер, а то ведь хрен его знает, сколько мамаш бы ринулось. С десяток, а то и больше положить бы пришлось. Нет, с Клыковым порядку будет больше. Гаринов-то все, отпрыгался.

— Похоже, что так.

Ехали долго. Как больное сердце, с перебоями, надрывался мотор.

— Слышь, как там тебя, нерусь? — окликнул Ханну конвоир Котлов. — Есть что интересного из провизии? Закусить надо.

— Картошка вареная. Молоко. Хлеб.

— Негусто. Ну, хоть картошки перекинь.

Ханна укрыла ватником Венечку, заснувшего, не знавшего, что только что осиротел, и наощупь потянулась к мешку с едой. Вдруг ее схватила горячая, маленькая рука. Она дернулась и услышала шепот:

— Это я, Ханна апа. Не бойся.

— Манар?! — прошептала одними губами. Зачем он здесь? Зачем увязался с ними, глупыш? Как узнал?

Полуторка вдруг накренилась, под кузовом раздались удары, словно били по наковальне, и мотор заглох.

— Что за черт!

— Приехали, твою мать!

Фонарики конвоиров заметались по кузову, ища прореху в брезенте.

Направили в дыру слабосильные лучики.

Лучики уперлись в непроницаемую стену тумана.

Туман замуровал их.

Мотор заглох, шофер утомился материться, и воцарилась полная тишина, гнетущая своей тяжестью.

Манар воспользовался суматохой и тихонько вылез из-под ватников. Сел рядом с Ханной. Дети спали вповалку, остановка машины их не разбудила.

И тут, то ли слева, то ли справа, но совсем недалеко раздался протяжный волчий вой. Ему ответили два других волка, чуть поодаль.

Ханна похолодела и схватила Манара за руку.

— Не бойся, Ханна апа, — сказал он, высвобождая руку. — Не бойся теперь. Не надо. Все хорошо теперь.

Ханна не видела его лица, но ей показалось, что, говоря это, Манар улыбался.

Охрана открыла беспорядочную стрельбу в туманную толщу, напрасно тратя боезапас и тщетно пытаясь напугать волков, которых все прибывало…

* * *

— Николай Иваныч, третий барак, четвертый и шестой бузят, на построение выходить отказываются. Забаррикадировались изнутри. Требуют сказать, куда увезли детей. Что делать будем, Николай Иванович? Какие будут приказания?

Особист был возбужден, бледен, мельтешил.

Николай Иванович спокойно улыбнулся. Хорошо начиналось его исполнение обязанностей, славно начиналось: с успешного подавления контрреволюционного бунта по причине попустительства прежнего начальства. Разве таким должно быть режимное содержание врагов народа?

— Забаррикадировались, говоришь? Сколько их там, в шестом, по описи? Штук триста?

— Двести семьдесят пять. Ребят по тревоге поднял. Будем двери высаживать… Потом зачинщиц расстрелять бы, да чтоб все видели, чтоб неповадно. Ведь целых три барака. А если бунт и на другие бараки перекинется? Их тут восемь тысяч. Нас вдесятеро меньше. В управление надо звонить за подкреплением…

— Не мельтеши, Воронов, — вальяжно улыбнулся Николай Иванович, потянувшись за папиросой. — Отбой тревоги.

— К-как отбой?

— А так. Никаких дверей высаживать не надо. Наоборот, запереть бараки снаружи. Запломбировать. И охрану приставить. И ни хлеба. Ни воды. Ни параш не выносить. Неделю. Две. Три. Да только думаю, так долго не понадобится. Они своих зачинщиц с голодухи и по шею в говне сами когтями порвут уже на третий день. Вот и все. А в управление позвоним, когда контрреволюционный мятеж будет доблестно подавлен силами внутренней охраны под идейным руководством особистов. Присядь, покури, расскажи о себе.

— Есть, товарищ Клыков! — восхищенно улыбнулся молодой особист.

Он подошел к столу и еще подрагивающими пальцами взял папиросу из протянутой начлагом пачки.

Анастасия Борисовна Андреева-Свирская, пройдя через опустевший барак старшей группы деткомбината, вошла в грудничковую группу и стала посередине. Накормленные груднички, самым старшим из которых был примерно год, следили за ней внимательными глазами из своих кроваток-клеточек. Вчерашний ночной туман совершенно рассеялся, и в два прямоугольных окна — под потолком, но без решеток — било весеннее веселое солнце.

В солнечном луче над головой Анастасии Борисовны плясали пылинки.

— Доброе утро, дети мои! — громко сказала она. — Повторяйте за мной: «Доб-ро-е ут-ро!» Нет, я не сошла с ума, хотя это было бы объяснимо. Я знаю, что вы еще не умеете говорить и даже понимать, что значат эти слова. Но все равно, пока жива, я буду говорить это вам каждый день. И даже после того, как вас отсюда увезут, ваши маленькие головки сами по себе сохранят далекую память, что кто-то когда-то каждый день говорил вам «доброе утро» и перед сном вы слушали прекрасные слова. И вас уже труднее будет сделать компрачикосами. И скотами. Человеческая цивилизация, дети мои, началась именно с таких мелочей. И вот еще, это очень важно. Знаете, дети, а я ведь наконец поняла, что три ведьмы и есть важнейшие героини «Макбета». А почему? Потому что напоминают: у зла существует предел, за которым неотвратимо возмездие. «Бирнамский лес пойдет на Дунсинан»!

Анастасия актерски рубанула рукой, потревожив пылинки в солнечном луче.

— Даже если с точки зрения нашего человеческого опыта и логики возмездие кажется невозможным, — она утерла выступившие слезы, — невозможное все равно — р-раз! — и происходит, когда зло переходит последнюю границу. Я плачу от радости, дорогие дети. Как же я, глупая, могла забыть! Ведь это уже бывало. И Шекспир, и «мене, мене, текел, упарсин». Как же я забыла? Аглая неправа. Зло не самоуничтожается ни с того ни с сего, а обрушивается, когда переходит свою последнюю границу, когда накапливается критическая масса правильно воспитанных людей, которые не могут, не желают больше его выносить. Надо только дожить. И вы доживете, и все сможете. Я плачу, дети мои, но это слезы радости. Поэтому — доброе утро! Пусть здесь это звучит как издевательство. Но даже такая мелочь приближает неминуемый крах этого проклятого места! Не я, но вы еще увидите: пойдет, пойдет Бирнамский лес, потому что обречен Дунсинан, преступивший последнюю черту. Обречен, хотя и сам об этом еще не знает. — Анастасия Борисовна улыбалась сквозь слезы. — И поэтому нечего плакать. Доб-рое ут-ро, дети. Доброе утро. Доброе. Ничего, вы научитесь это говорить, вы всему научитесь… И все сумеете.

Она вытерла слезы, потянула носом воздух и засмеялась:

— Так, доброе утро — и менять подгузники! Начинаем с Коленьки.