Все сбылось. Огромный светящийся купол, наполненный людьми, говором, смехом и патефонной музыкой, парил на возвышении среди кромешной тьмы. Стеклянные стены освещали снег. Так выглядела наша сбывшаяся мечта. Мы шли по темной тропке к свету. Мы шли по тропке, как по траншее, между двумя сугробами. Мы шли встречать новый, 1937 год! Переговаривались ночным лаем собаки. Снег хрустел. Звезды казались застывшим фейерверком. Кристофер освещал фонариком дорогу, в луче поблескивал снег. Он крепко держал Алису за руку. Я шла позади, любуясь ими и думая: все исполнилось. Черт возьми, а ведь мой Крис, родной, похудевший, с обмороженными щеками и носом, воплотил все, что задумал. Мы с Алисой его практически не видели — он жил на строительстве. Уходил затемно и возвращался затемно, месяцами работая без выходных. Неистовствовал, когда работы из-за чего-то замедлялись или что-то шло не так. Но зато вот он, результат: есть теперь эта первая из множества будущих стеклянных оранжерей, наполненных тропическим летом посреди сугробов русской зимы! Все, о чем мечтали мы в Кембридже под филиппинской нефритовой лозой! (Из записей Ханны)

Первая из восьми запроектированных оранжерей была окончена к ноябрю 1936-го.

Начальник строительства Теодор Кронвальдс, всемогущий бритоголовый латыш, человек точных слов, военной выправки и быстрых пронзительных взглядов, объявил, что все архитекторы, инженеры и иностранные специалисты будут встречать новый, 1937 год в Парнике номер один. Так стеклянный купол проходил по документам.

«Форма одежды — летняя» — гласили шуточные приглашения, которые раздала сотрудникам Эльза, жена Тео. Сам он сейчас сменил полувоенный френч на полотняную рабочую блузу, перехваченную ремнем, но не изменил своим вечным галифе и английским офицерским сапогам.

Широкоплечий, с тонкой талией (ни грамма лишнего веса!), он ловко вальсировал со своей женой, переводчицей Эльзой Раух. Эльза очень помогла Ханне обустраиваться и привыкать в первый год ее жизни в СССР.

Дочь берлинского профессора языкознания, свободно говорившая на русском и английском, она приехала в СССР двадцатидвухлетней коммунисткой в лихо заломленном красном берете учиться в школе Коминтерна. После прихода к власти Гитлера, осталась в СССР навсегда, изучила еще и латышский и стала незаменимой переводчицей, жизненно важной для многоязыкой, интернациональной общины города-сада.

Двойня Тео и Эльзы, мальчик и девочка, — первые дети, рожденные в «Кристалштадте», считались талисманом. Ханна хорошо знала, чего малыши стоили Кронвальдсам. Она ассистировала доктору Камышеву на сложнейшем кесаревом (у Эльзы дважды останавливалось дыхание), и, если бы не искусство хирурга Камышева, с калининской бородкой и пальцами, обесцвеченными перекисью до нечеловеческой белизны, Эльза и двойня никогда бы не выжили. Кронвальдс, страшный, заросший щетиной, с воспаленными глазами, тогда больно схватил Ханну за руку в коридоре роддома и взмолился: «Только спасите! Если нельзя и детей, спасите только ее!»

Хирург Камышев спас всех.

Эльза в желтом, как апельсин, платье двигалась удивительно грациозно для своего тела, располневшего после родов. Закутанные близнецы мирно сопели у елки в бордовой коляске, из которой давно выросла Алиса.

Совершенная, лишенная волос голова Кронвальдса была идеальной формы, как у шумерского жреца, словно волосы были ей изначально не нужны, подумала Ханна, любуясь им. Тео Кронвальдс с безошибочным мужским инстинктом заметил взгляд Ханны и ответил. Она, смутившись, быстро, по-птичьи, отвела глаза на желто-зеленые кроны апельсиновых деревцев, удваивавшиеся в темном стекле своим отражением. Ему понравилось ее смущение.

Начальник строительства города-сада Тео Кронвальдс был легендой.

Подростком в 1909 году он убежал с затерянного в Курляндии хутора от садиста-отчима. Скитания привели беспризорника в Москву, и его взял на работу хозяин магазина «Английские винтовки. Никифоровъ». При магазине был небольшой тир для демонстрации товара покупателям. Тео попал в яблочко на всех мишенях, после чего бездетный хозяин, усыновив талантливого снайпера-мальчишку, отправил его в реальное училище, где тот экстерном сдал все экзамены. Русскому Кронвальдс тоже быстро выучился, и легкий акцент появлялся у него только в ярости. Любовь к хорошей винтовке и меткому выстрелу Кронвальдс сохранил на всю жизнь.

В 1915 году он ушел на фронт в элитный батальон латышских стрелков и потом в 1917 году, когда их батальон, обрадовавшись крушению Российской империи — «тюрьмы народов», почти полностью перешел на сторону большевиков, вступил в ленинскую партию.

После службы в личной охране вождей пролетариата — Ленина и Троцкого, после большевизации национальных окраин и успеха в роли начальника лагеря на Соловках, Кронвальдса бросили строить коммунизм на необитаемом острове в Арктике.

На острове Вайгач были найдены руды, необходимые промышленности молодой советской республики. Ненцы называли остров «Земля Смерти» и приплывали туда приносить ей жертвы в виде оленьих черепов, представляя смерть в виде оленьего черепа.

Морозы за сорок, постоянные ураганные ветра, так что ходить можно только держась за обледенелые канаты, протянутые меж вбитых в лед столбов — иначе свалит и унесет в океан. И только Aurora Borealis[78] полыхало зеленым, неземным и яростным огнем все 174 суток полярной ночи.

Кормили хорошо, но количество заключенных все равно убывало: некрозы и черные гангрены от обморожения, туберкулез или как это прозвали лагерные грамотеи, «сон в летнюю ночь» — это когда на зека от переохлаждения вдруг наваливалась сонливость, он падал на снег и засыпал навсегда. Когда поголовье падало до критических цифр, Кронвальдс телеграфировал на материк, и в навигацию привозили новых заключенных.

Горные разработки шли отлично: контрреволюционные и троцкисткие заговоры, по странному совпадению именно среди геологов и горных инженеров, множились теперь, как при Торквемаде количество имевших сношение с дьяволом. В Ленинграде, например, в 1931 году практически не осталось ни одного горного инженера, не являющегося шпионом британской или японской разведки или не состоявшего в организации по свержению советского строя.

Так на Вайгач попал приговоренный к расстрелу Павел Иванович Виттен, геолог и минералог с мировым именем, счастливый уже оттого, что ВМН (расстрел) был заменен для него (как бы из-за случайной милости судьбы) десятилетним сроком заключения под призрачным сиянием Aurora Borealis.

Заключенные и охрана «жили на острове одной большой семьей», как потом напишут в ностальгических воспоминаниях почетные пенсионеры органов госбезопасности. Слово «лагерь» они употреблять не будут, а напишут «экспедиция» — романтично и добровольно.

На острове не могло не возникнуть единства советского государства и народа, так как бежать ни тем ни другим было некуда. До Луны и то ближе — на тысячи километров скованный льдом океан.

Кронвальдс управлял лагерем по двадцать четыре часа в сутки не щадя живота и, только когда кашель стал мешать ему вечерами слушать струнный квартет из заключенных, обратился к врачу.

Врач вскоре уже не сомневался, что у начлага туберкулез, и его отправили на материк на самолете, которым управлял сам Фабио Брунович Фарих, невозможной отваги полярный летчик.

В подмосковном санатории Тео подлечился, вернулся в Москву, где встретил будущую жену Эльзу Раух, готовую лететь с ним хоть в Арктику, хоть на Луну.

Однако партия рассудила иначе и бросила Тео на «легкую» работу — строительство под Ворожем города-сада.

Сначала он опасался, что не сумеет: все-таки одно дело руководить построением социализма на отдельно взятом арктическом острове, откуда зеку убежать невозможно, другое дело — организация труда непуганых выходцев из буржуазного общества, не ведавших о пáйке — царице лагерей. Но вскоре Кронвальдс заметил, что ни принуждать, ни сторожить никого не требуется. Все искупал энтузиазм. Вот этот энтузиазм архитекторов, инженеров ботаников и строителей со всей Европы требовалось направить и превратить в результат.

А уж давать результат любой ценой Теодор Кронвальдс умел.

Первая оранжерея была прекрасна. Все системы работали как часы. Температура постоянно показывала плюс двадцать четыре градуса. Убедившись в температурной стабильности, туда перенесли первые апельсиновые деревья, доставленные кораблями из британских оранжерей; в специально удобренную землю высадили саженцы бананов и ананасов — пока не больше еловой шишки в центре аккуратных остролистых кустиков! Все это тропическое великолепие в кадках и ящиках несколько месяцев ждало этого часа в спальнях и кухнях создателей города-сада, а теперь нежилось под яркими лампами, свисающими с потолка, и казалось чем-то нереальным, декорацией, если бы не совершенно осязаемое благоухание.

…До наступления нового года оставался час. В организованной женщинами из ширмочек раздевалке Ханна переоделась в шифоновую блузку с узкой юбкой. Нарядила Алису в сооруженное бабой Шурой платьице «снежинки» из накрахмаленной марли, и та побежала к коляске с близнецами Кронвальдсов.

В центре стола горкой — желтые на красном — лежали четырнадцать апельсинов — по одному на каждого из присутствующих. Первый урожай оранжереи.

Патефон играл «Риориту». Мария Федоровна, жена инженера Самсонова, нарезая румяный пирог, шумно, она все делала шумно, на смеси русского с французским, рассказывала Труди Хейзер рецепт начинки. Труди слушала внимательно и следила за процессом сквозь толстые очки так сосредоточенно, как смотрят студенты-медики на вскрытии.

Наконец, немного потанцевав, взрослые, шумно переговариваясь и смеясь, расселись за длинным столом, составленным из рабочих верстаков под кумачовой скатертью.

Мороз уже начал расписывать стекла оранжереи. Наигравшаяся и объевшаяся сладкого Алиса, в марле, потерявшей свою накрахмаленность и опять похожей на бинты, спала на верстаке со сваленными в кучу шубами и пальто, заботливо укрытая шубкой Ханны. Разбуженная аплодисментами, она иногда открывала сонные глаза, но тут же их закрывала и засыпала опять.

Громким звоном вилки о стакан жены — Эльза оглянулась на спящих близнецов: не разбудить бы! — Кронвальдс потребовал внимания. Наступила тишина. Было слышно, как где-то поблизости, низко, по-шаляпински, басил генератор, далеко лаяли ворожские собаки и в отопительных трубах журчала вода.

— Кто это рядом с Тео? — шепотом спросила Кристофера Ханна, имея в виду незнакомого седого краснолицего человека с кривым, явно перебитым и неправильно сросшимся носом.

— Представился как Павел Виттен, геолог. Какой-то друг Тео.

— Дорогие товарищи, через час наступит новый, тысяча девятьсот тридцать седьмой год! — с необычной для него проникновенностью начал Кронвальдс. Его акцент почти исчез.

Эльза переводила на английский.

— Я смотрю на обреченный и отживший мир, который стольких погребет под своей рухнувшей крышей. Он огрызается, он не сдается. Пособники фашистов воюют в Испании с законно избранным социалистическим правительством страны. Германия канцлера Гитлера заключает антикоминтерновские пакты с Японией, усиливает армию, жестоко преследует коммунистов. Убийцы товарища Кирова, сторонники Троцкого, Зиновьева и Каменева точат ножи против вождей СССР, стараясь обезглавить страну. — Он сделал прочувствованную паузу. — Они злобствуют, а мы строим. На нашей стороне история. Мы созидаем будущее, причем думаем, чтобы не просто накормить страну, а накормить трудящихся так, как питались в царские времена только избранные. Избранные в нашей стране — это мы и наши дети. — Он сделал монументальный жест в сторону Алисы. — Мы построили не просто оранжерею. Мы сделали реальностью мечту. Каждого из нас, за этим столом. Эти апельсины на столе, их запах — это запах будущего.

Кристофер, под столом нашел руку Ханны и нежно пожал ее. Она ответила, и слезы подступили у нее к горлу.

— Да, конечно, за это нам пришлось побороться вместе с товарищем Уэскером, товарищами Самсоновым, Ветровым и убедить товарищей из Агропрома в целесообразности наших идей и методов. Посмотрите! — Кронвальдс поднял руку, вознес одухотворенный взгляд к куполу и потом обвел лица гостей. Голос его дрогнул, глаза блеснули. — То, что мы делаем, это прообраз будущего мира. Наша оранжерея светится сейчас в ночи как маяк. Наш интернационал: русских, евреев, немцев, англичан и меня, латыша, — объединила идея этого небывалого строительства! Без границ, без национальностей, без религиозных барьеров, на общей основе — марксистского ленинско-сталинского учения.

Все слушали затаив дыхание.

— Мир капитала лихорадит, его сотрясают классовые войны, там царит неравенство мужчин и женщин, белых и черных, богатых и бедных. Там льется кровь, и трудящиеся противостоят правительству и своим эксплуататорам. Там нарастает хаос, который похоронит капитализм. В нашем мире, товарищи, правительство и есть народ. А народ и есть правительство! — Раздались аплодисменты. — И противостоим мы только врагам, которые хотят насильно вернуть нас в прошлое. Но им это никогда не удастся! И тут я перехожу к самому главному, товарищи! В нашем мире есть теперь Сталинская конституция. — Кронвальдс поднял к звездному небу указательный палец. — Закон, которого тысячелетия ждало человечество. В этой конституции впервые в истории человечества равные права получают все. Вдумайтесь. Все граждане — каждый! — имеют право бесплатно учиться, право на свободу слова, свободу от эксплуатации и любого произвола. Советскому человеку гарантируется неприкосновенность личности, в то время как в обществе чистогана полиция зверски избивает демонстрантов и бросает коммунистов в тюрьмы. Поэтому я предлагаю… я предлагаю назвать наш город именем Сталинской конституции. Я предлагаю назвать его город Сталкон, товарищи!

Первым встал Кристофер, ритмично, с паузами, зааплодировал. Лицо у него было серьезным, словно он приносил присягу. Потом стали подниматься все и аплодировать в унисон с такими же серьезными лицами. Кто-то стал в ритм аплодисментам бить ладонью по столу. Это было похоже на победный барабанный бой.

Встала Эльза и стала скандировать:

— Стал-кон! Стал-кон! Стал-кон!

И все подхватили, продолжая хлопать…

Стеклянный купол, светящийся в ночи, наполнился этим звонким, твердым, победным словом.

Ханна почувствовала, что от восхитительного чувства принадлежности к великому, абсолютного единения с другими, у нее кружится голова.

— Lang lebe[79] Сталин, lang lebe Kronvalds! — воскликнул толстяк Отто, инженер теплотрасс из Мюнхена. Подвыпивший, он подмигнул Кристоферу. Ему, особенно в подпитии, было свойственно иногда неуместное шутовство.

Тео бросил на него острый взгляд и, постукивая о бокал, снова потребовал внимания.

— Это еще не все. Товарищи, мне очень радостно, что многие из вас выбирают будущее и решают сделать Сталкон своим домом навсегда. Кристофер и Ханна, у меня есть для вас самая хорошая новость. Я приберегал ее для сегодняшнего дня.

Кронвальдс достал из папки какую-то бумагу.

Кристофер радостно посмотрел на Ханну, уже зная, что это значит.

— Я рад сообщить тебе, Кристофер Уэскер, что ваша с Ханной просьба о гражданстве СССР…

— …удовлетворена! Товарищи, Кристофер и Ханна ранее отказались от гражданства империалистической Великобритании, и теперь они советские люди!

Все вскочили, бросились их поздравлять.

Их обнимали, тормошили, словно они объявили о помолвке. Захмелевший от водки, Кристофер целовал мягкие губы Ханны, все в сладком апельсиновом соке.

Наконец, все расселись опять.

Вдруг молча со стопкой в руке поднялся седой человек, сидевший по правую руку от Кронвальдса. Поднявшись, он слегка качнулся. Эльза начала было переводить, но Кронвальдс посмотрел на нее со странной выразительностью, и она перестала.

— Товарищи, меня зовут Павел Виттен. Я счастлив быть с вами на этом празднике, на который сам напросился, а старый друг Тео не мог отказать. Я геолог, товарищи. Все мои предки при старом режиме были геологами. И вы понимаете, как ранее классово чуждый элемент, я попал на остров Вайгач…

— Павел, зачем ты это? Что за мемуары? Ты много выпил… — прервал его поднявшийся Тео.

— Что он говорит? — спросил Кристофер, и Ханна стала переводить ему на ухо.

— Да, я выпил, но это ничего, ты не беспокойся, Тео. Я скажу только то, что нужно, ничего лишнего. Только правду. Я хочу сказать, товарищи, что вы приехали в удивительную страну удивительных людей! Таких людей вы не встречали у себя, я уверен. Я учился в Тюбингене, потом в Риге преподавал. Оглядываясь назад, я понимаю, я никогда не испытал бы такого счастья и такой научной судьбы, если бы меня не отправили этапом на Вайгач!

Ханна лихорадочно подыскивала слова.

— А шторм! Я в первый раз плыл на корабле. Высунешься в люк — буйство волн, красиво! На палубу нельзя, только для оправки. Трое суток мы туда плыли. Я сухопутный человек. Морская болезнь это, я вам скажу, не самое приятное. Рвота, стоны, вонь. Приплыли. Высаживаются живые. Неживые выгружаются!

— Так, дорогой мой Виттен, совсем тебя развезло, и опять ты стал философом.

Кронвальдс, натужно улыбаясь и не вставая со стула, плотно ухватил друга за локоть и силой усадил опять на стул. Тот продолжал уже сидя:

— Погоди, Тео! Я хочу сказать, что мы сделали невозможное на этом острове, товарищи! Мы перестали импортировать флюориты для родной металлургии и платить за них валютой. У нас теперь есть свои флюориты! Поймите, решимостью отдать всего себя до конца за государственную необходимость определяется ценность каждого из нас. И так мы должны воспитывать детей!

Раздалось несколько неуверенных хлопков.

Кронвальдс смотрел на Виттена пристально, с беспокойством. Ханна больше не переводила, несмотря на молящие взгляды Кристофера.

— Поймите, наши жизни мы только на время заняли у Родины, у партии, и нашего государства. Помнишь, Тео, когда тонул во льдах тот карбас с командой Серова, а нам надо было срочно погрузить на «Бокия» руду, потому что оставался день до конца навигации? И они кричали, тонули, просили о помощи, но мы знали: Родина ждет нашу руду. И мы погрузили руду, мы успели! Наша страна — это страна героев, товарищи!

И тут в беспроволочном радиоприемнике торжественно, мощно, победно ударили куранты Кремля. Все встали, одновременно заговорили, зазвенели бокалы, словно именно в это мгновение по сигналу все действительно пересекли какую-то невидимую границу.

— О чем говорил этот геолог? Ты мне расскажешь? — попросил Кристофер.

— Да. Потом.

Радость Ханны как-то улетучилась. Этот неприятный седой человек испортил ей настроение.

Но опять заиграл патефон, и Кронвальдс, решительно подойдя прямо к Ханне, щелкнув каблуками, пригласил на танец. Его рука была спокойной, тяжелой и жаркой… Это помогло ей почти забыть неприятного Павла Виттена.

— Виттен прекрасный специалист и не раз доказывал свою абсолютную преданность, но, когда выпьет, становится немножко безумным и любит фантазировать, — сказал Тео, словно читая ее мысли.

Ханне хорошо было видно сквозь стекло, как, не надев ни пальто, ни шапки, геолог, сгорбившись, курил под звездами у сугроба.

Потом она увидела, что к нему подошел Кристофер и, видимо, попросил огня. Они начали разговор, но говорили недолго. Кристофер бросил папиросу в сугроб и, резко повернувшись, быстро зашагал к оранжерее. Ханну поразило, что геолог поднял выброшенную Кристофером папиросу и положил в карман.

Танец окончился. Ханна отняла руки от горячих плеч Тео. Во время танца он смотрел только на нее.

Подошел Кристофер.

— Что-то случилось? — спросил Тео, заметив, что он расстроен.

— Ничего, — напряженно улыбнулся Кристофер, а потом шутливо стал в фехтовальную стойку, нацелив на Кронвальдса воображаемую шпагу: — Я Отелло и я буду тебя убивать!

Тео захохотал и пошел к выходу, доставая из кармана папиросы.

Как только он отошел, тревожное, затравленное выражение вернулось на лицо Кристофера.

— Крис, что происходит? Этот геолог, что он тебе сказал? Я видела.

— Он говорил нонсенс! Некоторым нельзя пить. Давай лучше потанцуем. А то я и правда начну ревновать тебя к Кронвальдсу.

Геолог и Тео курили теперь вместе в квадратах света на снегу, как курят люди, которым не нужны слова.

Потом все играли в шарады, водили хоровод под Schneeflöckchen.

Потом Ханна с Кристофером исполняли Auld Lang Syne, уморительно изображая шотландский акцент и игру на волынке.

А потом Эльза, встав на стул, запела «Интернационал». Она брала в Берлине уроки академического вокала и пела прекрасно.

И все встали и подхватили…

И Стеклянный дом светился во тьме, как гигантский фонарь.

Возвращались под утро. Хохоча и не чувствуя холода, попеременно несли на руках Алису, проспавшую все это время на сваленных в кучу пальто.