В моем детском представлении Майя существовала и до меня, то есть – всегда. И не только оттого, что она была старше меня на восемь лет. Я представлял ее появление задолго до меня – «божией милостью». И уже тогда, мальчиком, ясно почувствовал, осознал, что впредь всегда буду существовать с ней вместе.

Отец Майи – Михаил Эммануилович Плисецкий. Цитирую фрагмент книги Майи, посвященный ему:

«Отец был уроженцем тихого яблоневого, пропыленного города Гомеля. Плисецкие берут истоки из тех щемящих душу негромкой красотой краев белорусских криниц. Родился он в самом начале века – в 1901 году. А в восемнадцатом, семнадцатилетним подростком, «записался в коммунисты», вступил в партию. Как и все донкихоты той лихой годины, он исступленно верил в книжную затею – осчастливить все человечество, сделать его бессребреным и дружелюбным».

Михаил Эммануилович работал первым руководителем «Арктикугля». Впоследствии – генеральным консулом СССР на норвежском острове Шпицберген. Вместе с семьей в 1934 году приехал домой, в Москву, в отпуск после двухлетнего зимовья. Вскоре, когда отпуск закончился, вернулся на Шпицберген. Затем, летом 1935-го, Плисецкого снова вызвали в Москву. Он был арестован 30 апреля 1937 года и обвинен в заговоре против советской власти и – по решению «тройки» (в те годы существовала такая практика!) – расстрелян 7 января 1938 года (по тексту официальной справки 1989 года).

Мать Майи Рахиль (сестра Асафа Мессерера) была арестована в начале марта 1938 года как жена «врага народа». Вместе с крошечным, только что родившимся сыном Азариком ее отправили в печально знаменитый концентрационный лагерь А.Л.Ж.И.Р. (Акмолинский лагерь жен изменников Родины). Но и там младенец Азарик был оторван от матери. Рахиль могла его видеть лишь поздними вечерами, после трудовой повинности. Освободили Рахиль в апреле 1941 года – тогда они с Азариком вернулись в Москву.

В момент ареста Рахили ее старшие дети – Алик и Майя находились на спектакле в Большом театре, переполошившаяся семья бросилась их спасать. Как рассказывал Асаф Мессерер, родственники дежурили у всех подъездов театра, стараясь перехватить детей, упасти их. Ведь им грозила отправка в детский дом, насильственные обезличка и забвение родителей. В то время существовала практика менять имена и фамилии детей так называемых «врагов народа» с целью «перевоспитания» для получения «достойного» гражданского статуса.

Внимание всех родственников, потрясенных арестами Михаила и Рахили, было, естественно, обращено к детям, оставшимся без отца и матери. Майю взяла Суламифь (Мита) Мессерер, моя тетя, Алика – мои родители, Асаф и Анель.

Началось ежедневное хождение Суламифи и Асафа по бесконечным гебистским инстанциям. Работникам органов было непросто разобраться в коллизиях нашей семьи: с одной стороны – аресты одних членов, с другой – высокий артистический статус Асафа и Суламифи. К тому времени Асаф уже был награжден орденом Трудового Красного Знамени, а Суламифь – орденом «Знак Почета», а тогда это очень ценилось государственными структурами. И заместители министра внутренних дел – в сугубо исключительных случаях – соглашались принять просителей. Тем более что Асаф и Суламифь Мессерер заступались всего лишь за женщину – мать с грудным ребенком.

Мита прилагала большие усилия, воспитывая Майю в первую очередь как балерину. Для нее не существовало другой профессии для девочки. Она свято верила в успех своего дела. И, несмотря на то, что девочка осталась без матери, строгая и целеустремленная работа Миты не пропала даром. Асаф, которому довелось увидеть Майю на каком-то школьном показе в 1940 году, был потрясен. Он, желая ободрить Рахиль, поддержать, писал ей в ссылку:

«Дорогая Рахилинька!

<…> Вчера я смотрел Маечку. Она выступала в школьном концерте в трех номерах. Ты себе не можешь представить, какие она сделала блестящие успехи. Она блестяще протанцевала все три номера. Если она и в дальнейшем будет работать в таком плане, то из нее действительно выйдет выдающаяся танцовщица. Поздравляю тебя с такой дочкой, ты ею можешь гордиться».

Справка о расстреле Михаила Плисецкого

Алик Плисецкий и Боря Мессерер в Поленове. 1930-е

Моя мама приняла Алика как сына. Забота о здоровье, учебе, воспитании была в равной степени разделена между мной и ним. Спустя многие годы Майя писала: «Мой брат Александр все годы тюремных скитаний матери жил у Асафа. И ни разу ни он, ни его жена, художница Анель Судакевич, ничем не попрекнули его».

Мне было тогда пять лет, а Алику семь, и он стал для меня душевно близким человеком. Я был мал и не понимал трагический мир взрослой жизни, но четко осознал, что мое обращение к родителям – «мама» и «папа» – могут горько ранить Алика, насильственно лишенного своих родителей. И тогда я твердо решил избегать естественного обращения к матери и отцу. Я придумал им новые имена! Асаф превратился в Асяку. Из домашнего обихода имя Асяка перекочевало в дружеское окружение отца, а потом уже весь Большой театр звал его придуманным мной именем. Новым именем моей мамы – Лешка (производное от Анель) – стали звать ее все друзья и знакомые.

На следующем развороте справа: Асаф Мессерер с Борей и Аликом. Поленово. 1930-е

Жозефина Владиславовна Косско-Судакевич с Борей и Аликом. Поленово. 1930-е

Алик Плисецкий и Боря Мессерер. 1930-е

Алик Плисецкий и Боря Мессерер. 1930-е

При всех невзгодах и детских переживаниях были и послабления судьбы. Дом Суламифь, где жила Майя, и наш дом, где жил Алик, находились недалеко друг от друга: квартира Миты – около глазной больницы на улице Горького (ныне Тверской), наша – на улице Немировича-Данченко (ныне Глинищевский переулок). Фактически нас разделяла лишь Пушкинская площадь, на которой располагался кинотеатр «Центральный». Майя и два мальчика шли в этот кинотеатр, чтобы окунуться с головой в мир музыки, танца, цветущих деревьев, в мир грез. Майя мечтала в очередной раз посмотреть многократно виденный ею фильм «Большой вальс» с участием Фернана Гравея и Милицы Корьюс. Это действо было почти ритуальным и запомнилось не только мне, но и Майе:

«По понедельникам – традиционный выходной в Большом и хореографическом – я ходила навещать восьмилетнего среднего брата. Он рос вместе с сыном Асафа и Анель Судакевич – Борисом. Борис Мессерер сейчас известный театральный художник. Это он сделал отличные декорации к «Кармен-сюите», которые были успешно протиражированы во множестве постановок по миру. А тогда Анель, опасавшаяся зловредных простуд больше всего на свете, рядила обоих мальчишек в добрую сотню одежонок, и оба, взмокшие, неповоротливые, шли со мной в кинотеатр «Центральный» на Пушкинской площади. Там тогда шел американский фильм «Большой вальс» о творце классического венского вальса Иоганне Штраусе, фильм шел долго. И каждый понедельник я с Аликом или втроем с Борисом в двадцатый раз безотрывно глазела на смеющееся счастливое белоснежное лицо голливудской звезды Милицы Корьюс. Субтитры, сопровождавшие фильм, знали наизусть. Фильм казался верхом совершенства. У каждого в детстве был свой фильм. Мой фильм был «Большой вальс». <…>

Боря Мессерер, Алик Плисецкий. Конец 1930-х

Но сеанс длился лишь полтора часа. За дверями кинотеатра уже сгущались ранние московские сумерки. Советская жизнь продолжалась».

Причудливая линия связи моего взросления и цветения таланта Плисецкой длилась.

Уже позже, когда Алик снова переехал к своей матери Рахиль, после ее возвращения в апреле 1941 года, я продолжал с ним дружить и ходить к нему в гости. А через два месяца началась война, и Рахиль с детьми – Майей и Аликом, уехали в эвакуацию в Свердловск, а наша семья – в Куйбышев.

К 1942 году относится чудом сохранившееся письмо Майи к Рахили в Свердловск (она практически нелегально вернулась из эвакуации в Москву раньше остальных членов семьи). В нем видно, что Майя целиком погружена в балет. Замечательное свидетельство этого неудержимого интереса осталось в описании спектакля «Лебединое озеро» с участием Асафа Мессерера в роли принца. Письмо изумляет энергией ученицы, погруженной в театральное зрелище. Оно может быть и весьма наивно, но очень выразительно. Удивительный талант Майи проявляется и в эпистолярном, литературном воплощении, даже в этих полудетских впечатлениях!

«Дорогая Мамуся! Я пишу тебе специальное письмо, чтобы рассказать тебе, что была сегодня в Большом Театре. Сегодня был балет «Лебединое озеро». Ося был принц, а Ира Тихомирнова лебедь.

Ося танцевал так, что всю вариацию III-его акта танцевал под аплодисменты. Из буфетов приходили служанки и говорили, что пришли на него посмотреть. Это все было гениально. Нельзя этого написать. Если бы был бог, то он бы не смог даже ни одного движения сделать, как Ося. После конца полна улица была народу, букеты и корзины цветов.

Когда он кончал вариации в III акте, у них там есть кода, то его вызывали 8 раз. После конца тоже 7 раз. Ира очень хорошо танцевала, как настоящий лебедь. Ося, когда прыгал, то 4 раза ударял ногу об ногу. Такой частоты не бывало. Он ГЕНИЙ. Но это для него мало сказать и написать. Прыжок у него на метр или 2 в вышину, и там в воздухе как ангел делал, что хотел с собой.

Мамуся, что это за гений. И с ним как поступили. Ермолаеву дали ставку выше, чем ему. А теперь, когда он так станцевал, то Захаров, стерва проклятая, пришел его хвалить.

Ну мамуся, а Миту этот же Захаров поставил во 2-й состав в «Кавказском пленнике». А Лепешинскую в 1 состав.

Пока нового больше ничего нет.

Привет Азарику.

Майя».

Что касается моего двоюродного брата Азарика, то он был младше меня (всего на четыре года, но тогда, в период моего взросления, это имело большое значение!). Поэтому мы с Аликом не принимали Азарика в свою компанию, считали, что он «еще ничего не понимает». Кто из нас тогда думал о далеком будущем? Представить, что этот маленький мальчик станет известным танцовщиком, солистом Большого театра, педагогом балета в замечательной танцевальной труппе Мориса Бежара в Швейцарии, было невозможно.

Это письмо Майи, которое полностью приводится в тексте

Итак, многострадальная мать Майи, Алика и Азарика Рахиль вернулась из лагеря. Судьба же их отца оставалась долгие годы неизвестна. Официальное известие о смерти Михаила Плисецкого, расстрелянного почти сразу после ареста в 1937-м, семья получила только через 60 лет, в 1989 году.

Рахиль пыталась как-то обустроиться и наладить быт в двух комнатках коммунальной квартиры трехэтажного дома в Щепкинском проезде. На самом деле этот проезд – узкая щель между домом и торцом Большого театра.

Квартира коммунальная была огромна, с невероятным числом жильцов. Длинный коридор был увешан велосипедами, детскими ванночками, тазами и прочими предметами незатейливого быта.

Здесь обитали работники Большого театра – артисты оперы, балета и оркестра. Немудрено, что квартира была переполнена звуками, какие доносятся из оркестровой ямы, когда оркестранты разыгрываются перед началом представления, и которые так интригуют зрителя своими причудливыми и непредсказуемыми оттенками. А над всем этим витал какой-нибудь мужской или женский голос, распевающий гаммы и добавляющий безумной разноголосице еще один нюанс в ликующую какофонию звуков. Из общей кухни, которая находилась на полпути к комнате Майи, неслись запахи готовящейся пищи, клубы пара, слышалось постукивание крышек кастрюль и оживленная, но не злобная перебранка хозяек.

Кроме того, меня, мальчика, после войны жившего с семьей в отдельной квартире, поражали очереди в ванную или уборную. Апофеозом «коридорного пути» был видавший виды телефонный аппарат, надежно прикрученный к стене. А на этой стене роились сотни записанных – нужных и ненужных – телефонных номеров родных и друзей.

Борис Мессерер и Майя Плисецкая. 1938 год

Минуя длинный полутемный коридор, я наконец попадал в некую «залу» – комнату «мамы Рахиль». Она была безалаберно заставлена разнокалиберной мебелью; обстановка комнаты как бы свидетельствовала, что и жизнь семьи волею судеб не устроена. Со стен смотрели скорбные лица пострадавших от репрессий родственников. Эти фото хаотично смешались со снимками каких-то балетных прыжков. Все фотографические снимки были под заботливым, бдительным и любящим надзором Рахили Михайловны, и, вероятно, только она знала, почему те или иные фотографии соседствуют рядом.

Часто в «зале» толпилась тоже «разнокалиберная» публика. Иногда приходили гости. Майя пишет, что она «наталкивалась» на писателей Леонида Леонова, Валентина Катаева, Всеволода Вишневского, Семена Кирсанова, сатирика Бориса Ласкина, скрипача Сергея Мадатова, кинорежиссера Романа Кармена, пианиста Эмиля Гилельса. Я помню присутствовавших там поклонников юной Плисецкой: Рубена Симонова, журналиста Владимира Орлова, кинооператора Абрама Хавчина… Одновременно в комнате могли находиться родственники, дальние и близкие, представители театральной клаки, так называемые «сыры» или «сырихи» – в надежде получить контрамарку на спектакль, интеллигенты, отстраненно смотрящие на это многолюдье, но тоже считавшие честью быть среди почитателей таланта Майи. Но каждого из них приветствовала и ласкала скорбная, но вселяющая надежду рука Рахили. Эта, почти случайная, ласка была так трогательна и искренна, что все были преисполнены благодарности. И я в том числе.

А дальше, замыкая коридор, находилась комнатка-пенал, где балерина пыталась хоть как-то восстановить силы после безумного напряжения вчерашнего спектакля. Майя страдала от бессонницы. Это отчасти объяснялось тем, что всю ночь в Щепкинском переулке рабочие грузили декорации очередного спектакля и при этом отчаянно ругались и шумели, не давая Майе заснуть. Ее комната была крошечной. В ней теснились узкая кровать, маленький стол, стул и шкаф, переполненный театральными костюмами. Да еще микротрюмо с тройными створками зеркала – совершенно необходимая деталь будуара балетной звезды, где она фиксирует взыскательным взглядом свой образ перед выходом на сцену или к толпе поклонников.

Я никогда не присутствовал при выходе королевы к придворным, терпеливо ожидающим ее пробуждения (а только читал об этом), но выход Майи в моем воображении представлялся именно так.

Я шел к моим братьям еще и потому, что хотел оказаться в одном пространстве с Майей. Меня влек этот образ юной балерины, велика была сила его. В один из моих приходов (это были уже пятидесятые годы) Алика я не застал, но встретившая меня Майя тут же совершенно спонтанно предложила тоном, не предполагающим возражений: «Боря, пойдешь сейчас со мной в гостиницу «Метрополь» – меня там ждет Сулико Вирсаладзе – мне так будет удобнее». Она не посчитала нужным пояснить причину этой просьбы. Майе были свойственны внезапные, быстрые действия и решения – одно из отличительных свойств ее творческой натуры. Со студенческой беспечностью, ни секунды не раздумывая, я согласился. Имя Вирсаладзе гремело тогда как в Москве, так и в Ленинграде! В то время он был уже главным художником Театра оперы и балета имени Кирова (ныне Мариинский). Его сценография и выработанные им эстетические принципы оформления балета были новаторскими. Особое место в эстетике спектакля он уделял балетному костюму.

Мог ли я знать, что стихийное решение сопровождать Майю было провидческим! И я буду сожалеть о том, что не расспросил при встрече подробнее Сулико Багратовича о его творческих замыслах. Как можно предугадать последствия таких импульсивных поступков?! В то время я учился на третьем курсе Московского архитектурного института, не предполагал стать художником и тем более театральным. А за случайной встречей с Вирсаладзе уже проглядывало пересечение наших профессиональных путей.

Идти было недалеко, от дома Майи, практически от Большого театра, надо было пересечь широкий Охотный Ряд и упереться в дверь гостиницы «Метрополь». Номер в гостинице Сулико Багратовичу снимал Большой театр. Сулико был сама любезность, ничего не спрашивая, предложил по чашке крепкого чая. Затем стал показывать Майе нарисованные им эскизы ее будущих костюмов для спектакля «Каменный цветок» (в то время существовала практика переноса наиболее удачных спектаклей из Ленинграда в Москву – так случилось с «Каменным цветком»), где Плисецкой предназначалась роль Хозяйки Медной горы. Буквально каждую секунду знаменитый художник спрашивал Майю о том или ином решении костюма, устраивает ли ее? Она благосклонно соглашалась, хотя и делала некоторые незначительные замечания.

Позже мы с Вирсаладзе много общались в Тбилиси. Я оформлял в 1966 году балет «Золушка» С. С. Прокофьева (режиссер Вахтанг Михайлович Чабукиани) в Тбилисском театре оперы и балета имени Палиашвили. А в конце восьмидесятых Вирсаладзе посетил мою персональную выставку в Доме художника на проспекте Руставели.