В годы моего взросления джаз у нас в стране был категорически запрещен как чуждое порождение буржуазной культуры. Мы довольствовались старыми довоенными пластинками эстрадных музыкантов Эдди Рознера и Леонида Утесова.

И вот в 1943 году прозвучало сенсационное сообщение о возвращении певца и артиста Александра Николаевича Вертинского в СССР. Имя Александра Вертинского было чрезвычайно популярно у нас еще и потому, что его пластинки, записанные нелегально «на костях» (!) – на рентгеновских медицинских снимках, слушались взахлеб. Эти гибкие листочки, которые сворачивались для конспирации в трубочку, продавались на черном рынке и имели огромный спрос, несмотря на официальный запрет творчества Вертинского.

Отец познакомился с Александром Николаевичем в Берлине в 1933 году во времена своих гастролей на фоне прихода к власти фашистов. Именно тогда отец и зашел к Александру Николаевичу в кабаре, где тот выступал с авторскими песнями. Щемящее чувство грусти и безысходной тоски пронизывало песни Вертинского, и Асаф весь вечер слушал артиста.

Когда Вертинский вернулся из эмиграции, он много ездил со своими концертами по городам России. Интерес к нему был чрезвычайный! В Москве попасть на выступления Вертинского было практически невозможно. Но я, тогда еще совсем молодой человек, упросил отца пойти на его концерт, который проходил в зале гостиницы «Советская» (она была переделана из знаменитого в прошлом ресторана «Яръ»). Теперь в Концертном зале располагается театр «Ромэн».

Даже само появление на сцене Александра Вертинского производило сильное впечатление. Его бледное, изможденное, немного надменное лицо гармонировало с белоснежной крахмальной рубашкой, белой бабочкой, белым смокингом при черных брюках и черных лаковых туфлях.

Сценический образ Вертинского совершенно не вязался с советскими образами актеров эстрадного жанра того времени. Это был доселе невиданный «персонаж», пришедший на московскую сцену как будто из прошлого. Мы много о нем знали, но никогда не видели. Изломанный, трагически ощущающий себя в реальной жизни человек, а может быть, Пьеро, просящий разделить с ним его горе. Горе непризнания, горе неразделенной любви, горе отсутствия родины. Вместе с тем это был недосягаемо отстраненный аристократичный образ.

«Печальный Пьеро» исполнял те немногие разрешенные репертуарной комиссией песни, которые я хорошо знал по заезженным подпольным пластинкам. И этот узнаваемый текст, и этот узнаваемый, теперь уже чуть дребезжащий голос будили в моем сознании ностальгические образы из мира грез, рисующие загадочные картины неведомого бытия:

Вся манера его держаться на сцене завораживала зрителей. А держался он весьма причудливо, на взгляд неподготовленной публики, впервые попавшей на его выступление. Он пел со своими характерными интонациями, взмахами рук с длинными пальцами, замирающими в воздухе. Певец всем своим существом растворялся в музыке. А в совокупности со страннейшей судьбой артиста, его загадочным возвращением на родину, это создавало совершенно магическое впечатление. Я был под огромным впечатлением от концерта и стал просить отца продлить необыкновенное чувство, познакомить меня с Вертинским.

В антракте отец и я прошли за кулисы к Вертинскому. «Асаф, а ты помнишь Берлин, в тридцать третьем, приход фашистов к власти и наше кафе?!» – воскликнул Александр Николаевич. Отец предложил артисту поужинать в ресторане.

Вертинский в ресторане был с женой Лилей (Лидией Владимировной). Держался весьма обособленно от всего остального мира. Чувствовалось, что никакого «свойского» тона по отношению к себе Вертинский не терпел. Когда к нам подошел официант и спросил о нашем заказе, Александр Николаевич, ни с кем не советуясь, произнес: «Рокфор!» Он не выговаривал букву «р», грассировал, поэтому у него получилось что-то непонятно «французское». Официант занервничал, стараясь понять, о чем его просят. Но даже если бы он понял, в то время ничего подобного в меню ресторана не было и в помине. Мизансцена повторилась три раза, и каждый раз официант переспрашивал: «Чего изволите?», наконец Вертинский безнадежно махнул рукой и присоединился к общему заказу.

Во время ужина Александр Николаевич сетовал, рассказывал о своих мытарствах, о том, как ему запрещают петь весь его обширный песенный репертуар. Он примерно так описывал свои злоключения от общения с чиновниками Министерства культуры: «Эти кгысы с оггомными бюстами запгещают мне петь 250 моих песен и ни в коем случае ничего написанного Цветаевой!» Поэт Марина Цветаева была под строжайшим запретом в СССР долгие годы. Минкульт разрешил артисту исполнять лишь 25 песен! Потом Вертинский вспомнил о Берлине, про ужасы 1933 года и про то, как не получает удовлетворения от встречи его на родине.

Мы слушали Александра Николаевича с умилением, потому что одним своим видом он услаждал наше зрение и утешал наши страсти.