Фотографии – как вспышки памяти. Существовали очень удачные фотографии, сделанные, по-моему, артистом балета Александром Царманом на юбилейном вечере в Большом театре, посвященном двадцатипятилетию артистической деятельности моего отца в 1946 году.
По окончании «Дон-Кихота», после закрытия основного занавеса, рабочие-монтажники опустили белую бархатную кулису до пола сцены, перехватили ее какой-то импровизированной декоративной лентой, и получилось подобие театрального занавеса. А под него на планшет сцены выкатили декоративные ступени со стоящим на них троном, взятым прямо из спектакля. Этот трон предназначался для юбиляра – Асафа Мессерера.
Мой отец в гриме, сразу после тяжелого спектакля, даже не присев передохнуть, предстал перед стихийно собравшейся артистической публикой! Предложение отдохнуть перед началом чествования, хотя бы десять минут, было отвергнуто Асафом Михайловичем из-за непреложного правила – с уважением относиться к публике, которую нельзя заставлять ждать.
Отец остался стоять, хотя балетные люди, окружавшие нас, прекрасно представляли себе, что значит после спектакля оставаться на ногах. Аплодисменты, которые раздались при виде артиста, встречающего зрителя стоя, были знаком уважения. Среди тех, кто пришел его поздравить, было много известных людей, замечательных деятелей культуры: Галина Сергеевна Уланова, Екатерина Васильевна Гельцер, Валентин Николаевич Плучек, Соломон Михайлович Михоэлс. На фотографии, сделанной Царманом, позади выступающего Михоэлса видны детские лица – это я и мой двоюродный брат Алик, тогда неразрывно существовавший со мной и так же переживавший происходящее, как я.
Кто бы мог подумать, что всего через два года в Минске Соломон Михоэлс будет убит. Страшная весть о насильственной гибели Соломона Михоэлса потрясла Москву, никто не верил в официальную версию. Той фотографии не существует, так как мы сами уничтожили ее. Разорвали, потому что была эпоха Сталина, потому что безумно боялись ареста, а аресты без всякой причины проходили по городу каждую ночь. Аресты своей неожиданностью, непредсказуемостью вполне можно было сравнить с артобстрелами (для испытавших их на себе). Рвали, понимая, что будем потом жалеть. Но ужас грозящего ареста отца за дружескую связь с легендарным артистом был сильнее всего на свете. Близость к Михоэлсу, по слухам, каралась особенно жестоко.
В связи с этой историей мне вспоминается случай, произошедший со мной примерно в это же время. В возрасте четырнадцати лет я попал на спектакль в Театр имени Вахтангова. Заместителем директора Вахтанговского театра был Владимир Владимирович Нежный – родной брат Игоря Владимировича Нежного, директора МХАТа, друга моей мамы. Перед началом спектакля он предложил: «Пойди сядь на пустое откидное место во втором ряду с правого края». Я подчинился. Моим соседом по ряду оказался грузный мужчина, который с очевидной неприязнью осмотрел меня и демонстративно повернулся ко мне задом. Это было так вызывающе, что со всей юношеской гордостью я возненавидел хама, не умеющего себя вести. И в тот же момент почувствовал, что кто-то сильно тянет меня за рукав. Это был Владимир Владимирович, который напряженно шепнул: «Я посадил тебя случайно рядом с Абакумовым!» Позже я представил себе, что пережили охранники Абакумова при этом!
Превратности человеческой судьбы непредсказуемы. Вскоре после смерти Сталина министр госбезопасности СССР Абакумов, который руководил расправой над Михоэлсом, был приговорен к расстрелу.
Московский ГОСЕТ (Государственный еврейский театр), созданный Михоэлсом, был закрыт. На страну обрушилась новая кампания по борьбе с космополитизмом. В адрес ни в чем не повинных людей (как правило, видных деятелей культуры и литературы с еврейскими фамилиями) выдвигались обвинения в преклонении перед Западом и измене идеям патриотизма. Кульминацией этой бредовой борьбы стало так называемое «дело врачей», когда против безвинных врачей (в основном из штата кремлевской больницы) были выдвинуты обвинения в неправильных методах лечения, намеренно приводящих пациентов к гибели. Названия самого дела и статьи в газете «Правда» звучали чудовищно: «Врачи-убийцы». Я и сейчас помню тот момент, когда утром, прочитав в «Правде» эту статью, не поверил своим глазам! В душе было смятение: не может же первая газета страны – «Правда» – напечатать неправду! Подавленный, я вышел на улицу, чтобы как-то осознать произошедшее. Буквально через пятьсот метров, в Столешниковом переулке, я случайно столкнулся с моей тетей Рахилью Михайловной. На мои изумленные вопросы о том, как врачи могли так поступить, она укоризненно посмотрела на меня и с мудростью старой еврейской женщины тихо, но твердо произнесла: «Как ты можешь хоть на минуту поверить этим негодяям, они всё врут!» Мера ее ненависти и презрения к авторам этой статьи перешла ко мне, и я словно прозрел. На всю жизнь я запомнил выражение глаз Рахили Михайловны.