В 2002 году Министерство иностранных дел отмечало свое 200-летие. Особо отличившимся сотрудникам и ветеранам дипслужбы вручали памятную медаль. Есть такая медаль и у меня – еще бы, ведь я отработал здесь (страшно подумать!) сорок лет, т. е. одну пятую из 200 лет.

Летом 1947 года меня везли вместе с другими ребятами в кузове грузовика (автобусов еще не было) в пионерский лагерь. На Смоленской-Сенной колонна грузовиков, украшенных красными флажками, остановилась на светофоре. На фоне утреннего неба вздымалась громада будущего МИДа. Я в Марьиной Роще кроме бараков и деревянных двухэтажных домишек ничего подобного не видел. Здание строили пленные немцы: война-то кончилась только два года назад. «Вчерашний день в шестом часу зашел я на Сенную. Там били женщину кнутом, крестьянку молодую». Эти строки мы все помним со школьной скамьи. Это гносеологические корни русской революции: царская тирания, социальная несправедливость, забитый народ и т. п.

Это тоже некрасовские строки, только узнал я их, когда сам стал читать: в школе нам этого не преподавали. «Страдалец» за русский народ был не так уж прост и однозначен, как нас учили.

Думал ли я тогда, семилетний оголец, что вся моя жизнь будет привязана к высотному зданию на Смоленской-Сенной. Работая в МИДе, я застал стариков-дипломатов, которые трудились еще в старом здании на улице Воровского, напротив его памятника, где он застыл в очень странной позе: как будто ему только что сделали укол в ягодицу. Злословлю! Что делать, я – человек эмоциональный.

МИД, один из главных символов российской государственности, – учреждение солидное. В те годы, когда я там работал, в штатном расписании министерства насчитывалось около 23 тысяч сотрудников (дипломатов и техсостава): 10 тысяч – в центральном аппарате и около 13 тысяч – в его загранучреждениях: посольствах, генконсульствах, консульствах и диппредставительствах. В МИДе есть территориальные департаменты (по странам Азии, Африки, Европы и Америки), а есть функциональные (Управление делами, Валютно-финансовое управление, по делам дипкорпуса и т. п.). Конечно, знать всех, кто работает в МИДе, просто нереально. Но моя судьба сложилась так, что я, будучи «африканистом» по образованию, «европейцем» по командировкам, да еще десять лет сотрудником Управления кадров, был знаком с самой разношерстной мидовской братией. А поскольку эти воспоминания о времени и людях, то, наверное, кто-то из бывших сотрудников МИДа, кому попала эта книжка, и кто добрался до этих строк, подумает: «Вот сейчас он напишет что-то малоизвестное и пикантное о дипломатах, с которыми не сложились личные отношения». И не подумаю. Не надейтесь и не ждите. Напишу я только о тех, кто был моими друзьями (хотя кому-то, может быть, они были недругами).

Я прекрасно понимаю, что «Родина должна знать своих героев» и как антитеза «Родина должна знать своих подонков». Но о последних писать в свои семьдесят лет как-то не хочется, как не хотелось идти «в революцию» и в армию в свои семнадцать. Это не мой «роман». О подлецах уже написали и еще напишут другие борзые перья. Зоилов на Руси всегда хватало.

Но о проблемах МИДа я все-таки упомяну. Проблемы в этом ведомстве всегда были: а как же иначе – ведь среда обитания одна, а люди-то разные. И, слава Богу, что они разные и все личности, а не клоны («личинки» не в счет). Были проблемы и в Коллегии иностранных дел при «птенце гнезда Петрова» Ягужинском; были они и при Нессельроде и Горчакове в XIX веке; были при Молотове, Вышинском и Громыко. И, конечно же, при демократе Козыреве и при тех, кто стали министрами после него.

Проблема номер один, которую я увидел, даже будучи еще начинающим дипломатом, – это то, что внешнюю политику великой державы, которой тогда был СССР, определяло не Министерство иностранных дел, где работали подготовленные профессионалы, а ЦК КПСС. МИД в 60-80-е годы XX века был фактически канцелярией всевластного Центрального Комитета партии. МИД проводил политику, диктуемую партией. Тогда – коммунистической.

Думаю, что этот феномен перекочевал и в новейшую историю. Наглядным примером являются корчи внешнеполитического курса при Горбачеве (министр – Шеварднадзе) и при президенте Ельцине (министр – Козырев). В подробности вдаваться не буду – есть аналитики посерьезнее меня.

А человеческие проблемы личностного, так сказать, характера будут всегда. Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Где лучше работать дипломату: в Париже или в Ханое, где рвутся бомбы? В Лондоне или в Уагадугу, где несусветная жара? Это, конечно же, я беру крайности. Но даже если взять хотя бы страны Африки или Азии, где на всем континенте далеко не земной рай, и то там есть страны с приличным климатом и приличной зарплатой в валюте, а есть забытые Богом места: жара, влажность, страшные болезни, и даже хорошая зарплата не радует – все равно купить нечего; нужно выписывать все (от одежды до продуктов) из Европы или Америки. Так что разница в зарплате, в конечном счете, лишь лукавая видимость. Но советские люди и не такое видели, поэтому все равно рвались за границу. И это касалось и тех, кто ехал за рубеж послами, и тех, кто отправлялся на низшие дипломатические должности. «Миклухо-маклаев», рвущихся в Полинезию к людоедам, я в МИДе не встретил за все сорок лет работы.

Но за эти четыре десятилетия довелось повидать патриархов советской дипломатии, таких как А. А. Громыко, В. В. Кузнецов, В. С. Семенов, А. Ф. Добрынин, В.А. Зорин, С.А. Виноградов. Для меня они были недосягаемы: я смотрел на них как лилипут на великанов.

С шедшими следом за ними Ю. В. Дубининым, В. П. Вдовиным, Ю. М. Воронцовым, М. С. Капицей, Н.М. Луньковым довелось даже поработать в разные годы, в разных странах, в разных обстоятельствах.

А вот с последовавшим за ними поколением мидовских «звезд», ярких личностей, таких как А. И. Глухов, А. Л. Адамишин, Н.Н. Афанасьевский, А. А. Авдеев, А. К. Орлов, я прошел практически всю свою трудовую деятельность бок о бок. Это 1960–2000 годы. Вместе росли по служебным должностям, бывали в одних и тех же странах в одно и то же, а иногда и в разное время. Но все они дослужились до статуса «Чрезвычайный и Полномочный Посол». Я же не дослужился, хотя, мог бы поехать послом хотя бы в Эфиопию (имел большой опыт работы в Европе и еще помнил амхарский язык). Но скажу честно – не очень-то и хотелось: во-первых, пугался ответственности, а во-вторых, предпочитал быть советником в Париже или Риме, чем послом в Аддис-Абебе или Бужумбуре (угадайте, где это?). У нас были и с этой страной дипотношения, и с другими, ей подобными.

Специфика работы в МИДе – я имею в виду долгосрочные командировки по 3–5 лет, – конечно же, не могла не сказываться на характере и продолжительности нашего общения с коллегами. Бывало, работаешь в одном департаменте или отделе (а то и сидишь в одном кабинете) вместе несколько лет, а потом: «дан приказ ему на Запад, ей – в другую сторону», и жизнь разводит на годы, а то и на десятилетия.

Разные люди окружали меня. Дружил я с Володей Зимяниным (Вовка, ты сам просил написать про тебя – читай теперь!). Он работал в Историко-дипломатическом управлении, на 14-ом этаже высотки, а я – этажом выше. Обедать ходили в столовку вместе. Я ведь тоже когда-то работал в ИДУ пару лет; так что нам было, о чем поговорить. Коллеги к Володе относились неоднозначно – он же был сыном секретаря ЦК КПСС. Кто-то заискивал, кто-то завидовал и тихо ненавидел (может быть, и были основания, но мне не известные). Человек он для МИДа неординарный: горлопан, разгильдяй, чудак. Но я видел и ценил в нем не это: по сравнению с другими сотрудниками он был хорошо образован и начитан. Прекрасно знал литературу, музыку и сам играл на фортепьяно. Однажды он поразил меня тем, что знал таких джазменов, как Стефан Граппели (скрипач) и Джанго Рейнхард (гитарист) – инструменты не джазовые! Не думаю, что в то время кто-то еще в МИДе слышал о них, кроме нас двоих. А еще он был очень добрым человеком. Всем помогал, если просили: достать редкое лекарство, очки, дефицитную книгу. В то время со всем этим было трудно, а у него были возможности. Этим многие пользовались. Володя, так же как и я, обожал хорошую шутку и смешные анекдоты. Как-то за стаканом говорит: «Я думаю, что во мне течет кровь Достоевского, а никто мне не верит!» – «Вовка, я тебе верю!» – «Правда, что ли?» – «Конечно, ты ведь всем все „достаешь“!» После этого мне пришлось убегать – Зимянин страшен в гневе. Володя написал несколько книг, а за биографию Джавахарлала Неру даже получил какую-то литературную премию.

Сейчас он работает советником в Представительстве РФ при международных организациях в Женеве. Желаю ему здоровья, успехов в работе и долгих лет жизни.

Еще об одном коллеге и друге хотелось бы рассказать. Это Валентин Петрович Кабаненко. Получилось так, что виделись нечасто, но прошагали по жизни одновременно. Это он пригрел и окружил меня заботой в Эфиопии, «желторотого» стажера в 1960 году. Кроме него, его жены Нади и моего однокашника и однокурсника Игоря Овсянникова за два года работы в Эфиопии других друзей у меня не образовалось. Но будет несправедливо, если я не напишу о двух незаметных людях: звали их Уалля и Бэляй – они эфиопы. Уалля был шофером посольства (я с ним часто развозил по Аддис-Абебе посольскую почту – это была моя обязанность), а Бэляй работал дворником. Я с ними говорил по-амхарски, не вел себя надменно, часто угощал пивом. Когда я попал в госпиталь (сильно поранил ногу и ходил несколько месяцев на костылях), первыми, кто навестил меня в палате, были они. Однажды приоткрылась дверь, и на фоне белой стены появились две черные белозубые улыбающиеся рожицы: «Мистер Валерий, как дела?» – и втащили огромную гроздь бананов, весом, наверное, пуда два. Бананы отборные, «тигровые», в точечках и очень сладкие. Видимо, сперли у какого-то эфиопа-богача в саду. Разве такое забывается? Я потом неделю угощал бананами советских врачей и медсестер.

Валя Кабаненке долгие годы работал в странах Африки, а уже в 80-е мы оказались вместе в Риме: он – советник посольства по прессе, я – по культуре. Вместе работали, вместе выпивали. Наши сыновья дружат с детства, хотя и живут уже в разных странах. Когда мой Сергей бывает в Москве – первая встреча с Володей Кабаненке.

Внешне Валентин Петрович человек тихий и, вроде бы, незаметный. Но это для тех, кто его не знает. Помимо того, что он мастер составлять очень толковые аналитические документы, он обладает даром писать удивительно точные психологические эпиграммы и басни.

Всем нам в жизни встречались руководители, которые по молодости лет ведут себя со старыми опытными сотрудниками высокомерно, надменно, начальственно, в общем, по-хамски. Много таких выскочек появилось и в МИДе после козыревской перетряски кадров. Об одном из них басня В.Кабаненко. Думаю, и дедушка Крылов, и Михалков-старший оценили бы.

Щенок.

Вот такие у меня друзья: Валя – старше на пять лет, Зимянин – моложе на восемь. Я посередине, но мы близки по духу. С Кабаненко видимся изредка в гостях друг у друга или в МИДе на встречах ветеранов. Выпиваем понемножку, по-стариковски. Вспоминаем Африку и Италию. О «щенках» не вспоминаем. А помним многих. Из-за них некоторые дипломаты уходили из МИДа: одни не выдерживали, а другие кончали жизнь самоубийством. Об этом говорить не принято, но шепотом говорили. Я могу навскидку назвать десяток фамилий самоубийц, но не сделаю этого из уважения к родственникам. Двоих я знал близко, мы работали вместе. Мне их очень жаль: оба были приличными людьми.

Но, видимо, проблема выживания в социуме, в коллективе касается не только МИДа, она общечеловеческая. Есть властолюбивые люди, идущие для достижения своей цели по головам и трупам, молодые и старые. Как пел кумир моей юности, французский певец и поэт Жорж Брассенс: «L'age n'a rien a 1'affaire; quand on est con – on est con». Как бы поприличнее это перевести? «Не сказался возраст ни на ком / / Если не рожден был говнюком». Но это еще слишком мягко.

А самым старым моим другом был Алексей Ильич Глухов, Леша Глухов – ведь знаю я его со студенческой скамьи: я учился на первом курсе, а он – на пятом. Дружим уже более полувека; многие ли могут похвастать такой длительной дружбой. Коллеги! Не обижайтесь на меня, если упомянул не всех, с кем я был в добрых отношениях.