Подходит к концу бесхитростная повесть жития раба Божия Валерия, карьерного дипломата и «маленького человека», байдарочника и конформиста, друга собак, кошек и хорошеньких женщин, любителя собирать грибы, ловить рыбу, а также выпить, закусить и посидеть с друзьями, история, написанная им самим. Рассказал я и о своих встречах с хрупкими музами, и с мудрыми дядьками, и с людьми незнаменитыми. Не всё, конечно, – всего не расскажешь, – да и нужно ли? Конформист по жизни, я хорошо усвоил: не нужно крайностей – дюже хорошо, тоже плохо. Всего нужно в меру.
Каждый человек, хотя бы раз в жизни, задумается, а что будет дальше, и уж точно не один раз он вспомнит, особенно в старости, а как было раньше. Как было раньше, я в меру своих возможностей и способностей, честно, не лукавя, рассказал на страницах этой книжки. А о том, что ждет в будущем, я довольно часто думал после известного заявления Хрущева: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» «Вот бы посмотреть!» – думал я в начале 60-х. Сподобился и посмотрел – лучше бы не видел. Боялся ли я будущего, испытывал ли страх перед ним? Скажу честно: нет, не боялся. Ведь советские люди были «вооружены чувством исторического оптимизма». Теперь-то я понимаю, что я не боялся будущего не оттого, что был так отважен, а оттого, что был просто молод – во мне бурлила жажда жизни и познания. Сейчас пожил и познал.
За отведенные мне годы в мире и России произошли невообразимые глобальные радикальные изменения. Почти все люди живут и действуют, основываясь на собственном жизненном опыте и опыте предыдущих поколений. Так жил и я. Всегда считал себя русским человеком, имел в голове вполне устоявшийся образ России (не только по книгам, но и по собственным наблюдениям). Образ России для нас, русских, да и для внешнего мира создали великие творцы: Пушкин, Достоевский, Толстой. Это они породили легенды о «загадочной славянской душе», о «русском менталитете», о «русском характере», который отличается двойственностью, т. е. переходом от одной крайности к другой; готовностью выдерживать экстремальные нагрузки и пренебрежением к вялотекущему и скучному образу жизни; импульсивностью; долготерпением и выносливостью, которые, как правило, разряжаются бурными эмоциями; доверчивостью, легкой внушаемостью и простодушием; верой в Бога и вытекающим из нее фатализмом или, точнее, «пофигизмом». Все так и есть, вернее – было во времена Пушкина, Достоевского и Толстого. Такими русские еще, может быть, были в XVIII и XIX вв. Еще таким же кто-то оставался в начале XX века, но немногие. За пару столетий «славянская душа» выветрилась и улетучилась. Грамотеи-умники, т. е. «русская интеллигенция» сильно поспособствовали этому. А уж когда грянули революционные преобразования, о душе думать было некогда – была бы шкура цела. Все идеалы, ориентиры, духовные и нравственные ценности рухнули в одночасье.
Виталий Васильевич Шульгин, депутат четырех созывов царской Госдумы, очевидец этих событий, человек удивительной судьбы, проживший девяносто два года, отсидевший 25 лет во Владимирском централе, после того, как Тито выдал его Сталину, по свежим следам описал это время. Он был идеологом «белогвардейского» движения, его дневник – «1920», – изданный во Франции, лежал на рабочем столе у Ленина. Прошу прощения за длинную цитату, но хочу, чтобы и другие это знали: «Красные – грабители, убийцы, насильники. Они бесчеловечны, они жестоки. Для них нет ничего святого… Они отвергают мораль, традиции, заповеди Господни. Они презирают русский народ. Они озверелые горожане, которые хотят бездельничать, грабить и убивать, но чтобы деревня кормила их. Они, чтобы жить, должны пить кровь и ненавидеть. И они истребляют „буржуев“ сотнями тысяч. Ведь разве это люди? Это „буржуи“… Они убивают, они пытают… Разве это люди… Это звери.
Значит, белые, которые ведут войну с красными именно за то, что они красные, – совсем иные…, совсем „обратные“.
Белые – честные до донкихотства. Грабеж у них – несмываемый позор. Офицер, который видел, что солдат грабит, и не остановил его – конченый человек. Он лишился чести. Он больше не „белый“, он – „грязный“…
Белые убивают только в бою. Кто приколол раненого, кто расстрелял пленного, тот лишен чести. Он не белый, он палач. Белые не убийцы, они воины.
Белые рыцарски вежливы с мирным населением. Кто совершил насилие над безоружным человеком, – все равно, что обидел женщину или ребенка. Он лишился чести, он больше не белый, он запачкан. Белые не апаши, они джентльмены.
Белые тверды, как алмаз, но так же чисты. Они строги, но не жестоки. Карающий меч в белых руках неумолим, как судьба, но ни единый волос не спадет с головы человека безвинно. Ни единая капля крови не прольется – лишняя… Кто хочет мстить, тот больше не белый… Он заболел „красной падучей“ – его надо лечить, если можно, и „извергнуть“ из своей среды, если болезнь неизбывна.
Белые имеют Бога в сердце. Они обнажают голову перед святыней… И не только в своих златоглавых храмах. Нет, везде, где есть Бог, белый преклонит душу, – и, если в сердце врага увидит Бога, увидит святое, он поклонится святыне. Белые не могут кощунствовать: они носят Бога в сердце.
Белые твердо блюдут правила порядочности и чести. Если кто поскользнулся, товарищи и друзья поддержат его. Если он упал, поднимут. Но если он желает валяться в грязи, его не пустят в „Белый Дом“; белые не белоручки, но они опрятны.
Белые дружественно вежливы между собой. Старшие строги и ласковы, младшие почтительны и преданны, но сгибают голову только при поклоне… (спина у белых не гнется).
Белых тошнит от рыгательного пьянства, от плевания и матерщины… Белые умирают, стараясь улыбнуться друзьям. Они верны себе, родине и товарищам до последнего вздоха.
Белые не презирают русский народ… Ведь если его не любить, за что же умирать и так горько страдать? Не проще ли раствориться в остальном мире? Ведь свет широк… Но белые не уходят, они льют свою кровь за Россию… Белые не интернационалисты, они – русские…
Белые не горожане и не селяне – они русские, они хотят добра и тем, и другим. Они хотели бы, чтобы мирно работали молотки и перья в городах, плуги и косы в деревнях. Им же, белым, ничего не нужно. Они не горожане и не селяне, не купцы, не помещики, не чиновники и не учителя, не рабочие и не хлеборобы. Они русские, которые взялись за винтовку только для того, чтобы власть, такая же белая, как они сами, дала возможность всем мирно трудиться, прекратив ненависть.
Белые питают отвращение к ненужному пролитию крови и никого не ненавидят. Если нужно сразиться с врагом, они не осыпают его ругательствами и пеной ярости. Они рассматривают врага холодными, бесстрастными глазами… и ищут сердце… И если нужно, убивают его сразу…, чтобы было легче для них и для него…
Белые не мечтают об истреблении целых классов или народов. Они знают, что это невозможно, и им противна мысль об этом. Ведь они белые воины, а не красные палачи.
Белые хотят быть сильными только для того, чтобы быть добрыми…
Разве это люди?.. Это почти что святые…
„Почти что святые“ и начали это белое дело… Но что из него вышло? Боже мой!» Конец цитаты.
Что из этого вышло, мы знаем: я в начале этих воспоминаний писал, как бабушка Анфиса закрывала глаза моей двухлетней матери во время расстрелов. Это был как раз двадцатый год XX века…
А расстрелять Шульгина не решились ни ежовы, ни ягоды, ни берии. Он мирно дожил до девяносто двух лет и даже сыграл в фильме «Перед судом истории» самого себя. Только вот текст, предложенный ему режиссером, читать отказался и отвечал перед камерой на поставленные ему вопросы так, как считал нужным, т. е. по совести…
Снимите шляпу!
В 2008 году из Парижа и Харбина были перевезены останки белых генералов Деникина и Каппеля и перезахоронены в Москве на кладбище Донского монастыря. Помните впечатляющую сцену «психической» атаки в фильме «Чапаев», где белогвардейцы в рост, не кланяясь пулям, идут на кинжальный пулеметный огонь чапаевских рот? Это «каппелевцы». А перевоз праха генералов, что это было: возрождение национального самосознания или очередная лукавая политическая акция? Не знаю… Скорблю: мне жаль «белых» и «красных»: ведь и те, и другие – русские люди. А каждый отдельный человек – это целый мир… Где они, эти миры, – в земле или, может быть, на небесах?
Но это было давно, а сейчас кончается первое десятилетие XXI века. Россия изменилась и продолжает изменяться так стремительно, что жить, руководствуясь теми идеалами и ориентирами, которые были, но которых давно нет, – просто невозможно и нереально. Глобальное изменение образа жизни не только в России, но и во всем мире, уже поставило и поставит еще больше непростых вопросов перед нынешним и грядущими поколениями «людей неименитых», т. е., проще говоря, перед всем человечеством. Использование ядерной энергии, мобильной связи, поток информации по радио, телевидению, электронной почте и Интернету (вот уж «всемирный потоп!»), употребление трансгенных продуктов, алкоголя, наркотиков, лекарств, либерализация сексуальных связей, ослабление и распад связей семейных – все это ставит «homo sapiens» перед лицом пока еще не известных и страшноватых вызовов и последствий. Достижения науки и техники в середине семидесятых годов прошлого века (т. н. НТР – научно-техническая революция) сейчас, всего тридцать лет спустя, выглядят, как изобретение колеса на фоне того, что происходит в сфере новейших технологий.
Что это – прогресс или регресс или вообще «конец света»? Русские говорят: «поживем – увидим»; рациональные картезианцы – французы более точны: «Qui vivra verra» (кто будет жить, тот и увидит). Не хотелось бы завершать свои воспоминания о прожитом времени на такой пессимистически-апокалиптической ноте. Думаю, что подобные мысли посещают не только меня. Люди, сознающие абсурд человеческого существования, вечно озабоченные неразрешенностью человеческих проблем, остро взыскующие Истины или Бога, рождались во все времена.
Вот возьму себе в союзники не любимого мною Л. Н. Толстого (все-таки «матерый человечище»). Пьер Безухов, будучи в состоянии депрессии, вспоминает «…о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда и делать нечего, старательно изыскивают себе занятие для того, чтобы переносить опасность». И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. «Нет ни ничтожного, ни важного, все равно: только бы спастись от неё, как умеют! – думал Пьер. – Только бы не видеть ее, эту страшную её». Напомню тем, кто подзабыл: страшная Она – это Жизнь.
У французов есть поговорка: «Il faut vivre sa vie» (её нужно прожить, свою Жизнь). Особенно ясно я осознал эту французскую мудрость, когда смотрел одну телепередачу. По случаю двадцатилетия гибели советской атомной подводной лодки «Комсомолец» брали интервью у моряков-подводников, которым удалось спастись. Они продержались на перевернувшемся надувном плоту в ледяных водах Балтики около двух часов (в такой воде человек может выдержать не более 10 минут), пока их не подобрали спасатели. Один мичман четко разъяснил мне мысль французов о том, что «нужно прожить свою жизнь»: когда он разумом понял, что настал конец и уже ничего не хотелось, хотелось скорее умереть; он приказал себе: «Заставь себя жить!» Многим, наверное, приходилось заставлять себя жить. Я свою жизнь прожил, да и у Пьера Безухова, помнится, все образовалось, и у него с Наташей было много детей.
Но тем, кто будет жить после нас, надо вписываться в новые реалии. Ни одна страна мира не претерпела столько изменений, как Россия, не наломала столько дров, как мы. На переломе тысячелетий в глобально изменяющемся мире Россия в очередной раз стала общественно-политическим полигоном, и на нее обрушились все мыслимые и немыслимые испытания. Но радикальные глобальные изменения коснутся не только нас, они затронут все человечество: исчезнут города (Аквила) и даже страны, возникнут новые (Косово, Абхазия, Южная Осетия); исчезнут одни отрасли производства, и появятся другие; технологии, кажущиеся сейчас ультрасовременными, сменятся пока еще неизвестными. Изменится и мораль: сегодняшние добродетели будут осмеяны, а вчерашние пороки станут непременным условием выживания (ну это-то мы видим уж сейчас). Так что с барским менталитетом и слезливой душой Ильи Ильича Обломова или того же Пьера Безухова нас в третьем тысячелетии не ждут.
Дорогой мой терпеливый и любознательный читатель (терпеливый и любознательный хотя бы потому, что дочитал эти записки до конца), вправе спросить меня: «Ну а ты сам-то нашел смысл жизни?» Отвечу честно: нашел. Смысл жизни, как я его понял, заключается в любви. Любовь – это желание добра другому человеку, как самому себе. Меня любили, и я любил. Смысл жизни заключен в отношении человека к человеку – других ценностей в жизни я не обнаружил. Я испытывал радость от самого факта посещения и пребывания в этом мире.
Ну а чтобы меня не обвинили в излишней пафосности, уточню: звонит один одессит другому и говорит: «Вот вы вчера были у нас в гостях и у нас пропали серебряные ложки». – «Как вы могли такое подумать?» – «Да вы не волнуйтесь, ложки-то мы нашли, но осадок остался!»
Вот и я смысл жизни нашел, радость бытия тоже, но… осадок остался. Осадок «Царюющего зла».
И все-таки, когда наступит мой последний час, скажу: «Слава тебе, Господи, за все!» и если буду еще в силах, добавлю: «Господи, храни землю Русскую!»
Февраль 2009 года,
Москва.