Свои воспоминания «Средь хрупких муз и мудрых дядек» я снабдил подзаголовком «мемуары конформиста». Мне повезло: я имел счастье беседовать с довольно большим количеством читателей этого моего первого опыта литераторства, и с удивлением обнаружил, что термин «конформизм» люди понимали и толковали по-разному.

Где-то в начале 60-х годов во Франции вышел фильм с популярным в то время актером Ж.-Л. Трентиньяном и очаровательной Стефанией Сандрелли в главных ролях, который так и назывался – «Конформист». Это история итальянца, отменного плута и сукина сына, который до войны занимал высокие посты при Муссолини, а после войны мимикрировал в «простого человек» и среднестатистического «читтадино», обывателя. И никакие угрызения совести его не мучили. Такие типы были и во Франции, и в Германии, да, что там греха таить, и в СССР тоже. Есть они повсюду и сейчас.

Я всегда считал, что толковать феномен конформизма как простую мимикрию, оппортунизм или приспособленчество было бы примитивным или упрощенным подходом к этому распространенному нравственно-социальному явлению.

Лет за десять до «Конформиста» литовский кинорежиссер Жалакявичюс сделал потрясающий фильм «Никто не хотел умирать». Плеяда блестящих молодых литовских актеров: Банионис, Норейко, Адомайтис, Будрайтис навсегда стали любимцами советского кинозрителя. Фильм о первых годах становления советской власти в Литве, о времени смутном, жестоком, безжалостном и бескомпромиссном. Страх сковал человеческие души: опрометчивый поступок, неосторожное слово, а иногда и просто взгляд – и ты получишь пулю в голову из темноты от «лесных братьев» или автоматную очередь в грудь от ловивших их чекистов. И те, и другие навязывали свою волю и власть. А как же быть тем, кто хотел просто работать, пахать землю, любить, рожать детей, т. е. просто жить? И никто не хотел умирать! Приходилось считаться и с теми, и с другими, т. е. жить сообразно, «конформно» с обстоятельствами. Помню, что много лет спустя мне попалось в газете (жаль, что не сохранил) интервью создателя фильма режиссера Жалакявичюса, где он рассуждает о человеческом конформизме. Главная мысль – конформизм не однозначен: одно дело, когда приспосабливаешься к сильным мира сего, к власть имущим, чтобы и самому кое-что урвать от жизни, другое дело, когда приспосабливаешься к ним, чтобы просто выжить. И те, и другие – конформисты, но это «две большие разницы». Для меня типичным примером этого явления были два человека: любимый мною (как писатель) Алексей Толстой и высокочтимый (как личность) Патриарх Сергий. Писателя Толстого власть любила. Его современник писатель Серафимович так отозвался в письме о его романе «Хлеб»: «Вам заказали „Хлеб“ и Вы испекли его, румяный с корочкой, только есть его не очень хочется!» Правда и то, что когда Толстой в составе правительственной делегации побывал на местах, где зверствовали фашисты (Хатынь в Белоруссии), то был так душевно потрясен, что через несколько месяцев умер, не дожив до Победы.

Патриарх Московский и всея Руси Сергий в 1927 г., будучи еще Местоблюстителем патриаршего престола, в результате труднейших и драматичных переговоров с органами НКВД и ОГПУ выступил со специальным посланием к пастырям и пастве, в котором призвал их лояльно относиться к советской власти (что же ему было делать, если эта безбожная власть истребляла Веру и самих верующих). Не все тогда поняли Патриарха, многие осудили его за конформизм, а сама церковь раскололась на Московский Патриархат и Русскую Зарубежную Православную Церковь. Время все расставило по местам; сейчас обе Церкви воссоединились. Не будь мудрого Патриарха Сергия, то и объединяться было бы не с кем. И граф Алексей Николаевич Толстой, и Патриарх Сергий умерли в один год – 1944. Они были современниками: оба жили в одной стране, были свидетелями одних и тех же событий, оба имели дело с человеческими душами (Толстой – как их «инженер», Патриарх Сергий – как их пастырь), оба вынуждены были считаться с властью (советской). Оба были «конформистами», но какие же они разные конформисты!

У Оптинских старцев, кажется, есть молитва: «Боже, дай мне силы противиться злу, если это возможно; дай ума не ввязываться в драку, если я обречен; и дай мудрости отличить одно от другого». Может быть, это и есть конформизм? Ведь святыми в православии считают тех, чье сердце бьется в унисон с сердцем Господа. Может быть, смирение – это и есть свобода, т. е. «осознанная необходимость» по Марксу.

…и об интеллигенции

Не простое это дело о ней писать. Но попробую. В толковом словаре Даля слово это отсутствует; там лишь в примечании к термину «интеллектуальный» сказано, что «интеллигенция – разумная, образованная, умственно развитая часть жителей». И все! Для меня это было откровением: ведь словарь-то издан в 1881 году, т. е. когда эта самая интеллигенция уже плотно населяла города и веси Российской империи. Уже были нигилисты, бомбисты, народовольцы и прочие «страдатели» за русский народ. Эта часть жителей уже созрела для того, чтобы произвести из своего чрева профессиональных революционеров, т. е. преобразователей.

Середина и вторая половина XIX века ознаменовались бурным ростом капитализма в России. В этих условиях возникла определенная социальная среда, известная в то время, как «разночинцы», т. е. представители разных сословных и общественных групп. Настроение в этой разношерстной среде создавали те, кого называли «интеллигенцией». Говорят, что термин этот впервые ввел в оборот писатель П. Д. Боборыкин (1836–1921). О феномене русской интеллигенции написаны сотни статей, монографий, исследований в конце XIX – начале XX века: от классиков русской литературы (И. Тургенев, Л. Толстой, А. Чехов) до таких блистательных представителей русской философской мысли, как Н. Бердяев, С. Франк, С. Булгаков, П. Струве.

Людей моего поколения учили, что, поскольку интеллигенция рекрутируется из различных социальных групп, она никогда не была и не может быть особым классом общества и что как социальный слой или прослойка она обслуживает интересы различных классов: в капиталистическом обществе – интересы буржуазии, а в социалистическом – интересы трудящихся. Целью КПСС является сближение рабочего класса, колхозного крестьянства и интеллигенции и, таким образом, построение бесклассового общества при решающей роли в этом процессе рабочего класса. Писать сейчас эту глупость мне противно, а уж вам читать – тем более. Но что делать; что было, то было. Семьдесят лет нам это вдалбливали в головы партийные лидеры, да и сама «рабоче-крестьянская» интеллигенция постаралась! Ну ладно, не будем о печальном и лукавом.

Так что же все-таки это такое – феномен русской интеллигенции? Я немало прочитал умных книг на эту тему, и все авторы бродят вокруг да около, а четкого определения, дефиниции этого странного социального феномена я нигде не нашел. «Думки пруть, а точных слов – нема!» Интеллигенция и власть, интеллигенция и народ, интеллигенция и религия, творческая интеллигенция, научно-техническая интеллигенция, рабоче-крестьянская интеллигенция, буржуазная интеллигенция, межинтеллигентские противоречия – черт ногу сломит! Но кое-что в моей убогой голове все-таки стало выстраиваться в какую-то систему. Итак: Россия – не только «родина слонов», но и интеллигенции; другие страны дали ученых, экономистов, писателей, в общем интеллектуалов, людей умственного труда, а вот родить «интеллигенцию» не смогли, кишка тонка.

Зачали интеллигенцию, так сказать, в эмбриональном состоянии еще во времена царя-реформатора Петра I, когда в «Европу прорубили окно». Без помощи Европы темные, дремучие и невежественные россияне не додумались бы до такого. В этом сходятся многие авторы, которые размышляли о гносеологических корнях русской интеллигенции. «Разночинцы» – а это потомки «государевых» детей Петра I и Екатерины П, т. е. сирот, воспитанных в казенном доме и не знавших родительской ласки и семейного тепла – еще не успели к началу расцвета капитализма в России сильно расплодиться, но уже по земле русской ходили «базаровы», «Ставрогины», «верховенские», «Нечаевы», «Каракозовы». Предтечи русской интеллигенции сначала были с народом и Богом, но против власти (самодержавия); позже они отошли и от народа и от Бога, и, по сути, оказались «отщепенцами», людьми без почвы под ногами, без корней. Петр Струве, видный философ общественный деятель, властитель дум мыслящей России в 1907 г. писал в статье «Революция и интеллигенция»: «Восприятие русскими передовыми умами западно-европейского атеистического социализма – вот рождение русской интеллигенции. Таким первым русским интеллигентом был Бакунин» (о личности Бакунина, надеюсь, осведомленный читатель знает).

А что же вся великая русская литература? Тот же П. Струве пишет: «Великие писатели Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Чехов не носят интеллигентского лика. Белинский велик совсем не как интеллигент, не как ученик Бакунина, а, главным образом, как истолкователь Пушкина и его национального значения. Даже Герцен, несмотря на свой социализм и атеизм, вечно борется в себе с интеллигентским ликом». А чуть дальше продолжает: «…между тем русский либерализм считает своим долгом носить интеллигентский мундир».

Я согласен с Петром Струве. Упомянутые им русские писатели – не интеллигенты, они просто олицетворение национального русского гения. Ух как возмутятся, наверное, нынешние «интеллигенты»: артисты, литераторы, бюрократы, журналисты – ведь они тоже интеллигенция! А их лишают возможности встать в один ряд с титанами! Ведь русская интеллигенция шла в народ, она шла на каторгу, в рудники, в Сибирь; она вывела на Сенатскую площадь полки (малограмотных, забитых солдат!); она бросала бомбы в царей и их сатрапов; да мало ли чего еще она наделала!

Остыньте малость! Она шла в народ, а этот самый народ вызывал жандармов (см. «Арест пропагандиста» И. Репина); декабристы шли на каторгу, а за ними ехали дворовые крестьяне, чтобы их обслуживать, и «царь-солдафон» Николай I прощал их и разрешал селиться в родовых имениях (а мог бы конфисковать, как это сделали большевики). Просто историки (тоже интеллигенты!) пользовались разными первоисточниками и писали историю XIX века, если и не по заказу, то обязательно так, как им хотелось бы ее видеть, т. е. субъективно.

Поймите меня правильно: я не интеллигентоненавистник, я не из тех, кто кричит: «А еще шляпу надел, а еще в очках!» Я могу понять сострадание юных гимназисток и студентов (они еще юные и их сердца не заросли шерстью) к униженным и оскорбленным, их неприятие государственного насилия, их желание переустроить бытие на новых справедливых началах. Я понимаю, что интеллигенцию или, скажем так – либеральную общественность России, – изначально отличало критическое отношение к политической и социальной системе страны. Как, впрочем, и сейчас, в XXI веке. Достоевский назвал это «идеологией государственного отщепенства». Основные устремления этих людей лежали не в будущем, а в отрицании прошлого и настоящего. Свергли монархию, начали строить социализм. Не построили. Свергли социализм, начали строить правовое демократическое общество. Вот уже два десятилетия строим, а конца не видно. Но «Гайдарами» (в переводе на русский значит «всадник, скачущий впереди») уже стали не рабочие и крестьяне – поняли, что кухарка не может управлять государством, – а интеллигенция или считающие себя таковыми, могут.

Ну а я, старый дурак, что-нибудь понял? Похвастаюсь – понял. Понял, что интеллигенция, даже чистая душой, по-европейски или по-американски образованная, никогда не сможет преодолеть архаику и традиции русского бытия примитивным копированием опыта развитых капиталистических стран, игнорируя (по незнанию или умышленно) конкретные этнические и исторические условия страны, разместившейся, как нас учили, на «одной шестой части суши». Русская интеллигенция всегда оказывалась абсолютно беспомощной в периоды обострения социальной ситуации, при малейшем соприкосновении с социальной (т. е. народной) стихией, с реалиями жизни.

На каком-то историческом этапе русскую интеллигенцию возненавидели как «власти предержащие» (которых она достала сначала нытьем, а потом террором), так и сам народ, ради которого, как ей казалось, она шла на Голгофу. Народ не хотел идти за интеллигентом «в шляпе». Ему милей был царь-батюшка или барин, который «приедет и рассудит».

Несостоятельность, духовную никчемность русской интеллигенции как никто подметил удивительно талантливый и очень грустный человек, поэт-сатирик, кумир читающей России начала XX века Саша Черный (А. М. Гликберг). Он задыхался в царской России после революционных событий 1905 года, но и жить в Совдепии не смог. Он жестоко высмеял русского интеллигента-либерала, краснобая, ввергнувшего народ в кровавые революционные события, а когда героика народничества ушла в невозвратное прошлое, углубившегося в самокопание и ставшего таким, каков он и есть на самом деле: ренегатом и самовлюбленным нытиком. Русской интеллигенции поэт посветил целый цикл стихотворений, озаглавленный «Всем нищим духом». Вот хотя бы строки из сатиры «Крейцерова соната», описывающие соитие студента-квартиранта и домработницы:

Героика интеллигентских исканий обернулась обыкновенным, пошлым фарсом.

Два десятилетия спустя уже в эмиграции религиозный философ Георгий Федотов опубликовал работу «Трагедия интеллигенции», (прочитал я ее только после «перестройки», а написана она была в 1926 году). Как много общего в рассуждениях Г. Федотова и постперестроечных дискуссиях конца 80-х. Оказывается, все это уже было, «дежавю». А мы то, совки, знали о трагедии интеллигенции лишь по романам «Хождение по мукам» и по «Доктору Живаго» (да и то лишь, когда его опубликовали в СССР).

И все же при всем своем сочувствии к отдельным представителям русской интеллигенции, к отдельным личностям, я считаю, что никто не принес русскому народу своим эгоцентризмом, безмерным самолюбованием и немереной гордыней столько вреда и страданий, сколько принесла его та «разумная, образованная, умственно развитая часть жителей», именующая себя интеллигенцией.

Если Разин и Пугачев звали народ «к топору», то интеллигенция всегда сеяла взаимную ненависть в русском обществе. Нет, она не соглашалась на длительную социальную терапию, она всегда жаждала шоковой терапии, быстрых хирургических мер. А когда полилась кровь под ножом новоявленных хирургов, она «умыла руки» и яд своей ненависти направила на новых правителей. И так каждый раз при очередном повороте «красного колеса». Видимо, характер у нее такой.

Это понимали многие светлые головы и среди самих интеллигентов. «Случилось вот какого рода несчастье, – писал Н. Бердяев, – любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, народному благу парализовала любовь к Истине и почти уничтожила интерес к Истине». Разве могла российская интеллигенция согласиться с тем, что ее обвиняют в «шкурном» материальном интересе?

«Маниловщину» интеллигенции осудил и другой современник – Федор Степун: «Революция… возносит низменное и сжигает возвышенное. Начинается погоня за химерами… Мечты о прекрасной даме разрушают семью, прекрасные дамы оказываются проститутками, а проститутки становятся уездными комиссаршами».

Большую долю вины за произошедшее в России возложил на интеллигенцию еще один очевидец – философ князь Евгений Трубецкой (между прочим, был членом Госсовета и одним из основателей партии кадетов): «Лесть и демагогия интеллигенции упразднили всякую грань между свободой и анархией, между социализмом и грабежом, между демократией и деспотизмом».

Семен Франк, тоже философ: «Русский интеллигент не знает никаких абсолютных ценностей, никаких критериев, никакой ориентировки в жизни, кроме морального разграничения людей, поступков, состояний на хорошие и дурные, добрые и злые». Причем, что добро, а что зло решает сам интеллигент по своему, так сказать, усмотрению.

Я уже упоминал, как высмеял интеллигентов поэт-сатирик Саша Черный. Другой представитель «серебряного века» русской поэзии и мысли Дон-Аминадо (человек остроумный и веселый на словах, но еще и все понимавший и оттого грустный) тоже не жаловал русскую интеллигенцию.

«Был мужик, а мы – о грации, Был навоз, а мы – в тимпан! Так от мелодекламации Погибает даже нация, Как лопух и как бурьян».

Полвека спустя, уже 80-е годы хорошо пел А. Малинин романс «Напрасные слова – виньетка ложной сути…». Но когда его спросили, понимает ли он, о чем поет, артист, ответил, что каждый раз, когда произносит эту фразу, он думает, а что же такое «виньетка»? Наверное, «грацию» он понимал как нижнее дамское белье, а уж что такое «тимпан» – вряд ли имел представление. Интеллигенция, без умолку говорящая о народе, о его спасении во все времена была весьма далека от народных нужд.

Да, «напрасные слова – виньетка ложной сути»! Согласен.

Все цитируемые здесь «светлые головы» были современниками Ленина и так или иначе прошли через горнило Марксова учения. Потом, конечно, одумались, и пути их разошлись не только с Лениным, но и друг с другом.

А вот что думал по поводу интеллигенции сам вождь мирового пролетариата. Еще 15 сентября 1919 года в письме Горькому он заметил (как всегда, с большевистской прямотой и революционной суровостью), что «приспешники буржуазии интеллигенты… считают себя мозгом нации. На самом деле они не мозг нации – они ее говно». (Цит. по «Исторические хроники с Николаем Сванидзе», СПб, 2007 г. Т. 1, стр. 247.)

Видимо, неоправданное самолюбование, надменность, позерство, чистоплюйство, пустословие, а порою и лизоблюдство тех, кто называл себя «русской интеллигенцией», раздражало Ильича не меньше, чем меня.

Антипатии людей неименитых к умникам, краснобаям я лично видел и в далекой Эфиопии, и во Франции, и в Италии, и в деревне под Владимиром, и на Азовском море.

Мое личное восприятие этих soi-disant (себя считающих, фр.) интеллигентов таково: «Вроде бы образованный, культурный, глубокомысленный человек громко пукнул в компании и гордо оглядывается вокруг – какое впечатление произвел на окружающих?» И все, дальше ничего, пустота! Зато эффектно!

Если кому не нравится, могу лишь посоветовать словами телеведущего программы «Максимум»: «Жалуйтесь!» Ведь фигуранты этой телепрограммы наверняка считают себя если не интеллигентами, то уж, как минимум, элитой, «мозгом» нации. А мы должны им подражать. Увольте!