Грамматический строй любого языка есть результат длительной абстрагирующей деятельности человеческого мышления. Грамматические значения по самой своей природе не могут не иметь абстрактного и в той или иной степени обобщенного характера. Поэтому не кажется оправданной та точка зрения, которая рассматривает возникновение грамматической категории числа как результат непосредственно-чувственного восприятия количественной характеристики конкретных множеств предметов. Эта точка зрения была, в частности, высказана И.С. Тимофеевым. Говоря об этапах развития категории грамматического числа, он пишет:

«Сначала мышление и язык человека не имели форм противопоставления абстрактного „одного“ абстрактному „многим“. Поэтому первоначально развивались формы, в которых конкретное „одно“ противопоставлялось конкретным „многим“. При этом конкретные многие „два“, „три“, „четыре“ были доступны чувственному восприятию, а поэтому могли быть выражены в любых формах мысли и языка задолго до изобретения счета как такового»[619].

И далее:

«Являясь единственными средствами различения количества, конкретные мысли типа „одно – два“, „одно – три“ и т.д. стимулировали развитие языковых форм конкретного единственного и конкретного множественного числа (двойственного, тройственного и т.д.)»[620].

Из приведенного здесь высказывания следует также, что, по мнению И.С. Тимофеева, грамматическая категория числа сформировалась до того, как возникли соответствующие числовые обозначения ‘один’, ‘два’, ‘три’ и т.д.

Выше (гл. V § 3) уже говорилось о том, что этап непосредственно-чувственного восприятия количества не мог привести к возникновению каких бы то ни было числовых обозначений. Язык по самой своей природе возникает как средство осуществления абстрактного, обобщенного мышления, а чувственно-наглядные образы сами по себе не нуждаются в языковых средствах их становления и фиксации. Этап непосредственно-чувственного восприятия каких-либо конкретных множеств предметов и установления количественных различий между ними есть лишь предпосылка формирования категории количества как категории абстрактного, обобщенного мышления. Но при отсутствии на этом этапе понятий об определенных количествах (‘один’, ‘два’, ‘три’ и т.п.) и соответствующих числовых обозначений лексического характера не могли возникнуть и грамматические формы, которые бы фиксировали эти понятия в пределах грамматической категории числа. Те или иные грамматические значения и соответствующие формы их выражения не могут возникнуть в языке, если эти значения предварительно не получали того или иного выражения в лексической системе языка. Существует немало языковых данных, которые свидетельствуют о том, что грамматическая категория числа, включающая единственное, двойственное, тройственное число, могла возникнуть только в том случае, если уже существовали лексически выраженные понятия ‘один’, ‘два’, ‘три’. Известно, что существуют языки, в которых есть в той или иной степени развитая система лексических обозначений числовых понятий, но нет грамматической категории числа. Таковы, например, некоторые языки Юго-Восточной Азии (китайский, чжуан и др.), в которых есть лишь определенные грамматические средства выражения множественности, но нет грамматической категории числа. В то же время неизвестны случаи противоположного характера, т.е. когда при наличии грамматической категории числа в языке не существовало хотя бы нескольких числовых обозначений в пределах первого десятка. О том же свидетельствует и история развития некоторых языков. Так, специалистами по индоевропейским языкам (например Н.Д. Андреевым) установлено, что грамматическая категория числа возникла в них в тот период, когда уже существовало несколько числовых обозначений.

Если говорить о последовательности возникновения частных грамматических значений при формировании грамматической категории числа, то она также оказывается иной, чем это предполагает И.С. Тимофеев. Выше (гл. V § 11) уже отмечалось, что первоначальным этапом в процессе абстрактного познания дискретного количества является образование понятий ‘один’ и ‘больше чем один’ (≈ ‘много’). Этимологический анализ показывает, что числовое обозначение ‘два’ в ряде языков возникает как результат переосмысления того слова, которое обозначало понятие ‘больше чем один’ (≈ ‘много’). Из этого следует* что и возникающая грамматическая категория числа конституируется на основе оппозиции не форм со значением единичности и двоичности, а форм со значением единичности и множественности. И лишь затем во многих языках возникают также формы двойственного или даже тройственного числа, причем доказано, что во всяком случае в ряде языков для выражения двойственного числа используется грамматическая форма, ранее выражавшая множественное число[621]. В этой связи нельзя не учитывать также того обстоятельства, что если множественное число есть во всех языках, которые имеют грамматическую категорию числа, то в отличие от этого двойственное число (и тем более тройственное) свойственно далеко не всем этим языкам, даже если учитывать и их историческое прошлое. В этом отношении особенно показательны те случаи, когда двойственное число есть в одном из близкородственных языков, но его нет в другом из этих языков. Так, например, двойственное число (наряду со множественным) есть в корякском языке, но его нет в чукотском и отсутствуют какие-либо достоверные данные, которые бы давали основание предполагать, что этот последний утратил его на каком-то этапе своего развития.

В нивхском языке двойственное число есть лишь у местоимения 1-го лица; существительным и другим частям речи оно не свойственно и не сохранилось каких-либо данных, которые бы позволили считать, что они характеризовались им ранее.

Вместе с тем следует отметить, что двойственное число существовало в широком круге языков, но одна из тенденций развития категории грамматического числа состоит в том, что оно постепенно было утрачено большинством из них, как например, почти всеми индоевропейскими языками. Эта тенденция к утрате двойственного числа проявляется и в настоящее время в тех языках, где оно пока еще существует. Так, например, в современном ненецком языке эта тенденция проявляется в том, что вместо падежных форм двойственного числа имени все чаще употребляются падежные формы единственного числа в сочетании с числительным сидя ‘два’, а также множественное число имени[622].

Грамматической категории числа свойственна определенная структура, т.е. тот или иной тип соотношения значений, выражаемых формами единственного и множественного числа или единственного, двойственного и множественного числа для тех языков, в которых существуют не два, а три числа. Следует отметить, что, во-первых, эта структура будет неодинаковой в языках разных типов, а во-вторых, она может изменяться в процессе исторического развития одного и того же языка. Выше уже отмечалось, что существуют языки, в которых грамматическая категория числа отсутствует, хотя в них и существуют некоторые не только лексические, но и грамматические способы обозначения множественности объектов. В таких языках форма существительного, не имеющая каких-либо грамматических показателей числа, не образует оппозиции с теми грамматическими формами существительного, посредством которых указывается на множественность объектов, поскольку эта первая форма безразлична, нейтральна к количественной характеристике тех объектов, которые обозначаются этим существительным, и она употребляется в родовом значении. Такого рода явления наблюдаются прежде всего в языках аналитическо-агглютинирующего типа (китайский и некоторые другие языки Юго-Восточной Азии). В языках синтетическо- или полисинтетическо-агглютинирующего типа формам множественного числа существительного, которыми указывается на множественность соответствующих объектов, обычно также противостоит форма существительного с нулевым показателем. Эта форма используется для указания не только на единичность, но и на множественность объектов. Кроме того, она может употребляться также и в родовом значении. В отличие от языков аналитическо-агглютинирующего типа такая форма с нулевым показателем в языках синтетическо-агглютинирующего типа вовлечена в оппозицию с формами существительных, имеющими специальные показатели множественности. Об этом, в частности, свидетельствует тот факт, что, если существительное в форме с нулевым показателем указывает на множественность объектов, глагол – сказуемое в порядке согласования с ним также может получить форму множественного числа. В оппозиции с формами множественного числа форма существительного с нулевым показателем выступает как ее слабый, немаркированный член – она может выражать значение множественности, специфичное для первых, но обратное невозможно. Поэтому форма существительного с нулевым показателем в языках рассматриваемого типа скорее является формой общего, а не единственного числа. Характерным для грамматической категории числа в языках рассматриваемого типа является:

1) широта сферы ее функционирования для существительных – по числам не изменяется лишь ограниченное число его лексико-семантических группировок, так что в этих языках есть лишь сравнительно немногочисленный разряд существительных singularia tantum и, как правило, совсем или почти нет существительных pluralia tantum;

2) ее ущербность для других частей речи и в особенности при ее использовании в согласовательной функции – в этих языках она не имеет облигаторного характера.

В языках синтетическо-флективного типа, в которых единственное и множественное число выражается флективными показателями, имеет место иной тип соотношения приуроченных к ним значений. Форма единственного числа в них также может употребляться в родовом значении и в этом частном случае оказывается нейтральной по отношению к числовым противопоставлениям. Однако специфическим для нее является значение единичности, и она не может употребляться в значении дистрибутивной множественности, что имеет место в языках синтетическо-агглютинативного типа.

В языках этого типа невозможны также и случаи противоположного характера, когда бы форма множественного числа существительных употреблялась в значении единичности. Этому не противоречит факт существования в этих языках существительных pluralia tantum типа русских ножницы, ворота и т.п., которые обозначают единичные объекты, состоящие из нескольких частей. Эти существительные не изменяются по числам и, следовательно, эти их формы не входят в оппозицию, образуемую в пределах грамматического числа. В отличие от языков синтетическо-агглютинирующего типа грамматическая категория числа в языках флективно-синтетического типа характеризуется также:

1) менее широкой сферой своего функционирования среди существительных – в языках этого типа значительно больше существительных singularia tantum, чем в языках синтетическо-агглютинативного типа, а с другой стороны, в них существует большое количество существительных pluralia tantum;

2) облигаторностью своего функционирования в порядке согласования в сфере других частей речи (прилагательных, глаголов и т.п.).

Представляет интерес сопоставление тех отношений, которые существуют между значениями, выражаемыми категориальными формами в пределах одной грамматической категории, с видами отношений понятий, выделяемых логикой. Следует прежде всего заметить, что невозможно свести все многообразие типов отношений категориальных грамматических значений к типу родо-видовых отношений (значение грамматической категории в целом – родовое понятие, частные значения грамматической категории – видовые понятия) или к отношению противопоставления

«двух (и более) взаимоисключающих друг друга по значению рядов (или групп) форм»[623].

Так, например, если общее значение категории вида в нивхском языке (характеристика способа протекания действия во времени и пространстве) можно рассматривать как родовое по отношению к частным видовым значениям (значениям видов законченности действия, продолженного или длительного действия, многократности действия, обычности действия), которые, не будучи противоположными по своему характеру, тем не менее не совпадают друг с другом хотя бы частично, т.е. находятся в отношении соподчинения к общему для них родовому понятию и в отношении взаимоисключения друг к другу, то между значениями различных падежей существует иной тип отношения. В отличие от предыдущего этот тип отношения частных категориальных значений нельзя подвести под какой-либо из устанавливаемых формальной логикой типов отношений понятий по содержанию и объему. В самом деле, отношение немаркированного (слабого) члена оппозиции к маркированному члену оппозиции в падежной системе нивхского языка не является отношением подчинения. Во-первых, немаркированный член оппозиции не может выражать значения маркированного члена во всех тех случаях, когда употребляется этот последний, а во-вторых, хотя значение немаркированного члена оппозиции является более широким, чем значение маркированного, оно не расчленяется на два таких значения, которые могли бы рассматриваться как видовые, т.е. находились бы в отношении соподчинения друг к другу. Значения немаркированного и маркированного члена оппозиции рассматриваемого типа не являются и перекрещивающимися, т.к. в принципе значения маркированного члена могут выражаться и немаркированным членом оппозиции[624].

Третий тип отношений значения грамматической категории и частных категориальных значений устанавливается в пределах грамматической категории числа в языках синтетическо-агглютинирующего типа, как например нивхском. Здесь в оппозиции, образуемой формами единственного и множественного числа, сильным (маркированным) членом является вторая из них. Образуясь посредством специального суффикса или путем удвоения имени, эта форма выражает различные типы множественности (собирательной и дистрибутивной). Форма единственного числа, характеризуясь нулевым показателем, является слабым, немаркированным членом оппозиции и употребляется не только в тех случаях, когда имя обозначает единичный объект, но и тогда, когда оно обозначает множество объектов, что может находить свое эксплицитное выражение в том, что соотносимое с ним сказуемое дается в форме множественного числа. Таким образом, форма единственного числа в нивхском языке по существу, как уже отмечалось, является формой общего числа и, следовательно, ее значение соизмеримо со значением грамматической категории числа в целом. Иначе говоря, родовое понятие, фиксируемое грамматической категорией как таковой, здесь выражается также и одной из двух категориальных форм, а, следовательно, лишь одна из них, т.е. форма множественного числа, имеет назначение выражать собственно видовое значение. Таким образом, отношение двух членов оппозиции в пределах грамматической категории числа нивхского языка построено не на основе принципа или-или.

В то же время в отличие от этого в языках синтетическо-флективного типа частные категориальные значения грамматической категории числа частично совпадают. Так, например, в русском языке в родовом и в собирательном значениях употребляется и форма единственного и форма множественного числа. Следовательно, отношение частных категориальных значений здесь по своему типу оказывается тем же, каковым является отношение перекрещивающихся понятий. Исследование типов отношений частных категориальных значений грамматических категорий представляет несомненный интерес не только в плане соотношения языка и мышления, но и в целях установления характера эволюции форм понятий.

Возвращаясь к вопросу о двух видах структур грамматической категории числа, следует отметить, что их зависимость от типологической характеристики языка (синтетическо-(полисинтетическо)-агглютинирующий или синтетическо-флективный) наглядно демонстрируется историей развития некоторых языков, в процессе которого произошла смена средств выражения грамматического числа существительных одного типа на другой. Так, в древнеиранских языках грамматическая категория числа существительных, включающая единственное, двойственное и множественное число, выражалась флективными окончаниями, одновременно являющимися показателями падежа и рода. Соответственно этому она обладала теми чертами структуры, которые свойственны языкам синтетическо-флективного типа. В процессе своего исторического развития иранские языки, как и другие индоевропейские языки, постепенно утратили двойственное число. Коренные изменения претерпели средства выражения единственного и множественного числа. В связи с общим процессом утраты именных флексий форма единственного числа существительных в новоиранских языках стала выражаться нулевым показателем, а место флективных показателей множественного числа в них заняли агглютинативные суффиксы. Это вызвало перестройку структуры грамматической категории числа. Если в древнеиранских языках форма единственного числа не могла выражать значение дистрибутивной множественности, то в новоиранских языках, имея нулевой показатель, она стала употребляться как в значении единичности, так и в значении дистрибутивной множественности. Таким образом, в новоиранских языках единственное число по существу превратилось в общее число и заняло в оппозиции со множественным числом место слабого (немаркированного) члена. Вместе с этим категория грамматического числа в новоиранских языках в значительной мере утеряла и свою согласовательную функцию. Если в древнеиранских языках нарушение согласования в числе было исключением, то в новоиранских языках оно становится обычным явлением[625]. В связи с этим произошло также сужение сферы действия грамматического числа.

«В древнеиранских категорией числа охвачены все именные части речи, включая числительное. В новоиранских (типа персидского и таджикского) категория числа все больше становится отличительной структурной чертой имени существительного (не считая некоторых местоимений)»[626].

Та последовательность перехода от одной структуры грамматического числа к другой, которая имела место в ходе развития иранских языков, по-видимому, не может считаться основной или тем более единственной линией развития грамматической категории числа, поскольку в истории развития языков, вероятно, чаще происходил переход от синтетическо-агглютинативного к синтетическо-флективному типу, чем от последнего к первому.

Одним из направлений развития грамматической категории числа существительных (как и других грамматических категорий) является сфера ее функционирования. Как уже отмечалось, в ряде современных языков (палеоазиатских, самодийских, некоторых финно-угорских и др.) в сферу функционирования грамматической категории числа входят все вещественные существительные, которые регулярно изменяются в них по числам. В современных индоевропейских языках большинство существительных этого типа являются или singularia tantum, или pluralia tantum. Лишь часть из них имеет формы обоих чисел, причем их изменение по числам сопровождается изменением и их лексического значения. Однако иное положение с этим лексико-грамматическим разрядом существительных наблюдается на более древних этапах развития этих языков. Во всех индоевропейских языках вещественные существительные некогда так же изменялись по числам, как они изменяются по числам в современных палеоазиатских и других названных выше языках[627]. Как уже отмечалось, в палеоазиатских и других языках вещественные существительные в форме множественного числа указывают на то, что соответствующее вещество представлено в виде каких-либо конкретных разновидностей (несколько сортов или видов вещества, несколько кусков или емкостей (сосудов, мешков и т.п.) с этим веществом) или в большой массе. Следовательно, можно предполагать, что исторической предпосылкой вовлечения вещественных существительных в сферу функционирования грамматической категории числа было более конкретное представление о веществе. Иначе говоря, изменения в сфере функционирования грамматической категории числа, которые имели место применительно к вещественным существительным, по-видимому, в той или иной мере связаны с развитием понятия вещества[628].

Одним из существенных факторов развития категории грамматического числа существительных является историческое развитие понятия множественности. Установлено, что многие языки на более ранних этапах своего развития имели значительное количество грамматических показателей собирательной множественности. Каждый из таких показателей, по-видимому, оформлял существительные, обозначающие определенный тип собирательного множества в зависимости от качественных особенностей его составляющих объектов. В процессе дальнейшего исторического развития языков отмечаются две тенденции:

1) постепенное стирание семантических различий между показателями собирательных множеств;

2) перерастание некоторых показателей собирательных множеств в показатели дистрибутивного типа множества[629].

Говоря о последней тенденции, следует иметь в виду, что она не предполагает полного исчезновения грамматических показателей собирательных множеств, т.к. собирательное понятие остается одной из форм понятия человеческого мышления и на современном этапе его развития. Поэтому и в современных языках существуют лексические и грамматические способы выражения собирательности, и в том числе в пределах грамматической категории числа. При этом нередко один и тот же грамматический показатель употребляется как в значении дистрибутивной, так и собирательной множественности. Такова, например, функция тюркского показателя множественного числа -лар[630], чувашского -сем[631] и т.д. Едва ли также есть основания предполагать, что существовал такой этап в развитии языков, когда грамматическая категория числа не включала бы значения дистрибутивной множественности. Понятие дистрибутивной множественности является необходимой предпосылкой формирования числовых понятий уже на этапе установления равномощности множеств (см. гл. V § 4). Что же касается способов грамматического выражения этого понятия, то, по-видимому, наиболее древним из них было удвоение основы существительного или парные слова, что отмечается специалистами по языкам, принадлежащим к различным генетическим и типологическим группировкам[632].