Выделение единичного объекта как качественно определенного и отграниченного благодаря этому от других объектов является условием не только самой операции установления равночисленности как первого этапа выработки понятий об определенных количествах, т.е. числах, но и таких операций мышления, как анализ, синтез и обобщение[507]. Как уже отмечалось, дискретность, разделенность действительности на отдельные так или иначе отграниченные друг от друга объекты, фиксируется уже на этапе ее чувственного познания в такой особенности восприятия, как его целостность. Поэтому формирование понятия ‘один’ не может не предшествовать возникновению понятий о следующих членах числового ряда, т.е. понятий о ‘двух’, ‘трех’ и т.п. При этом, однако, возникает вопрос о том, противопоставлялось ли уже возникшее понятие ‘один’ понятию о столь же определенном количестве, т.е. понятию ‘два’ или вначале оно соотносилось с понятием о неопределенном количестве, т.е. с понятием ‘много’. Первой точки зрения придерживался, в частности, Л.П. Якубинский:

«В австралийских языках, в языках Новых Гебрид и Меланезии, в языках Новой Гвинеи мы находим в употреблении наряду со множественным числом в собственном смысле или без него формы двойственного, тройственного и даже того, что следовало бы назвать четверным числом.

Объясняется это тем, что понятие множественности вообще есть высокая абстракция, и ее развитию в мысли и языке предшествует эпоха, когда господствует понятие конкретной множественности, т.е. двойственности, тройственности, четверности и т.п. По мере роста ряда отвлеченных чисел, который у многих первобытных народов не превышает трех, четырех, развивается и понятие много вообще в противоположность „одному“; первоначально один противопоставляется двум, трем, четырем… С отодвиганием все дальше числа-предела… становится невозможным сохранение особых показателей для каждого вида множественности. Прежняя система конкретной множественности становится громоздкой и лишней и в силу этого исчезает. В этом случае, как и в других, грамматическое развитие идет от первобытно-конкретного строя к обобщенному, отражая прогресс человеческой мысли»[508].

Л.П. Якубинский прав в том отношении, что современное понятие множественности есть результат длительного исторического развития, и, что, следовательно, не оно противопоставлялось некогда возникшему числовому понятию ‘один’. Однако есть достаточно оснований для предположения, что возникшее числовое понятие ‘один’ первоначально соотносилось не с понятием ‘два’, а с понятием о множестве, которое первоначально мыслилось как ‘не-один’ ≈ ‘больше чем один’.

Ф. Энгельс писал,

«…что единица и множественность являются нераздельными, проникающими друг друга понятиями и что множественность так же содержится в единице, как и единица в множественности»[509].

Диалектическая связь этих понятий подчеркивается и в специальных исследованиях, посвященных категории количества[510]. Существуют достаточно убедительные языковые данные, которые также позволяют утверждать, что понятие ‘один’ возникло вместе с понятием ‘не-один’ (≈ ‘много’). Так, по данным Л. Конанта, ботокудам было известно только числительное ‘один’, а затем они говорили ‘много’[511]. В ряде языков числительное ‘два’ этимологизируется как ‘много’. Особый интерес в этом отношении представляет этимология нивхского собственно количественного обозначения *ми ‘два’. Оно сопоставляется с личными местоимениями 1-го лица не только двойственного числа, но и инклюзивных форм множественного числа. Форма личного местоимения 1-го лица двойственного числа восточно-сахалинского местоимения мэн ‘мы (двое)’ состоит из корня *мэ и суффикса *-н / -н, что подтверждается следующими сопоставлениями: н′и ‘я’ и н′ын ‘мы (без вас)’ (ам. д.)[512]; н′и ‘я’ и н′ин ‘мы (без вас)’ (в.-с. д.); чи ‘ты’, чын ‘вы’ (ам. д.); чи ‘ты’, чин ‘вы’ (в.-с. д.), иф ‘он’, ивн ‘они’. Из этих сопоставлений следует, что личные местоимения множественного числа образованы от соответствующих личных местоимений единственного числа при помощи суффикса -н / -н. ‘Мы’ не есть ‘много я’, а группа лиц, в которую включается и говорящий, а ‘вы’ не есть ‘много ты’, а группа лиц, в которую включается и собеседник. Поэтому суффикс -н / -н составе этих местоимений является показателем репрезентативного типа множества, которое получает обозначение по одному из его представителей. Таким образом, суффикс -н / -н в составе рассматриваемого личного местоимения двойственного числа не имеет значения двойственности, и оно связано с корнем мэ. Аналогичным образом форма этого местоимения в амурском диалекте нивхского языка мэгэ / мэги ‘мы (двое)’ расчленяется на два компонента – корень мэ и -гэ / -ги, причем последний отождествляется с суффиксом -кэ ~ γэ ~ -гэ ~ -хэ / -ки ~ -γи ~ -ги – хи (ам. д.), -кин ~ -γин ~ -гин ~ хин (в.-с. д. и с.-с. д.) – показателем связи однородных членов предложения, а также совместного участия в действии (ср. также имн, имγи (ам. д.) ‘они’, где во второй форме мы находим тот же суффикс).

Этот суффикс в составе мэгэ / мэги начинается со звонкого смычного, что говорит о том, что исторически ему предшествовал сонант[513]. В восточно-сахалинском диалекте это местоимение имеет форму мэн. По-видимому, личное местоимение 1-го лица двойственного числа амурского диалекта мэгэ / мэги было образовано путем присоединения соединительного суффикса к этой последней форме, т.е. к мэн, которая таким образом, была общей для этих двух диалектов нивхского языка.

Северо-сахалинская форма мэмак ‘мы (двое)’ также состоит из двух компонентов: корня мэ и компонента мак, который, по-видимому, сопоставляется со словообразовательным суффиксом некоторых производных существительных (ты-мк ‘кисть руки’, ту-мк ‘орудие для выкапывания корней’ (з.-с. г.), ср. тот ‘рука’, тонк ‘локоть’ и другие производные от корня то).

Анализ различных форм личного местоимения 1-го лица двойственного числа показывает, таким образом, что они образованы от корня мэ. При этом вторые компоненты этих форм не несут значения двойственности, из чего следует, что оно связано с корнем мэ. Итак, корень мэ различных форм личного местоимения 1-го лица двойственного числа отождествляется с собственно количественным обозначением *ми ‘2’.

Двойственное число в его противопоставлении единственному и множественному могло возникнуть только при условии существования понятия числа ‘2’. Поэтому *ми ‘2’ не может рассматриваться как результат развития значения, которое связано с корнем ми / мэ личного местоимения 1-го лица двойственного числа, наоборот, личное местоимение 1-го лица двойственного числа в его первоначально общей для двух нивхских диалектов форме мэн было образовано при помощи суффикса -н от *ми ‘2’.

С *ми ‘2’ сопоставляется также личное местоимение 1-го лица множественного числа мирн / мэрн (в.-с. д.), мэр (ам. д.) ‘мы (с вами)’.

Восточно-сахалинские формы этого местоимения оканчиваются на уже выделенный выше суффикс -н / -н, который исторически имела и амурская форма этого местоимения. Компонент -р этих местоимений, по-видимому, восходит к слову, передававшему понятие о живом существе вообще как человеке, так и животном (ср. эр ‘отец’, ‘дядя’, ир ‘мать’; ар ‘самец’; числительные мор ‘два’, т′ор ‘три’, нур ‘четыре’ для счета животных, а также числительные ныр ‘четыре’, т′ор ‘пять’ для счета людей; некоторые названия живых существ, как, например, т′ат′эр ‘чайка-мартын’)[514]. Таким образом, значение множественности в составе инклюзивного местоимения 1-го лица множественного числа связано с тем же корнем ми / мэ.

По-видимому, с корнем ми / мэ сопоставляется также суффикс с собирательным значением -м, выделяемый из собирательных числительных мэн-м ‘вдвоем’, т′аqр-м ‘втроем’ и т.д., образованных от соответствующих количественных числительных XXIV системы мэн ‘два’, т′аqр ‘три’ и т.д., и некоторых других слов с собирательным значением (сык, сык-м ‘все’; q′аз-м ‘ловушка на лисиц и волков в виде развилки’, ср. q′ас ‘столб’; тун′, тун′-м ‘палец’, ‘пальцы’; п′уд-м ‘мошка’, кыл-м ‘малина’, т′ут-м ‘грязь’ и др.)[515].

Из сопоставления корня *ми ‘два’ и того же корня в составе различных форм личного местоимения 1-го лица двойственного числа и инклюзитивных форм личного местоимения 1-го лица множественного числа, а также суффикса -м с собирательным значением, следует, что его первоначальным значением является значение множественности. Следовательно, существовал такой этап в развитии счета у нивхов, когда сформировались только два количественных понятия: *н′и ‘1’ (от н′и ‘я’) и *ми ‘не-один’ ≈ ‘много’. При дальнейшем развитии счета слово, обозначавшее понятие ‘не один’ ≈ ‘много’, т.е. ми / мэ, было использовано для наименования вновь возникшего числового понятия, т.е. понятия ‘2’. Такой путь возникновения числовых обозначений из слов со значением ‘много’, как уже отмечалось (см. гл. V § 5), весьма обычен. При этом на том этапе, когда корень ми / мэ имел значение ‘много’, от него были образованы различные формы инклюзивного личного местоимения 1-го лица множественного числа; в дальнейшем от того же корня, получившего значение ‘2’, были образованы различные формы личного местоимения 1-го лица двойственного числа.

Аналогичный путь развития прошла в древнегреческом языке форма двойственного числа существительных. Как отмечает И.М. Тронский, в древнегреческом языке эта форма первоначально употреблялась, когда речь шла о небольшом количестве, и в этом своем значении противопоставлялась другой форме множественного числа, которая использовалась, когда речь шла о большом количестве[516].

Как отмечает Г.М. Василевич, сохранившийся в верхоленских говорах эвенкийского языка суффикс двойственного числа -тi получил значение двойственности из

«семантики личного местоимения 1 л. мн. ч. вкл. ф. мụт < мụтi > мụнти или мẏт < мẏнтi…, которое первоначально обозначало я + ты, я + он, т.е. я + другое лицо (первый вариант), мы + ты, мы + он (второй, более поздний, вариант)»[517].

В истории развития некоторых языков отмечаются и явления как будто противоположного характера. Так, например, форма именительно-винительного двойственного числа существительных на -а древнерусского языка в современном русском языке получила значение именительного падежа множественного числа сначала существительных со значением парности, а затем и названий непарных предметов (ср. рукав-а, берег-а и т.п., но и город-a и т.п.)[518]. Аналогичные процессы имели место и в других индоевропейских языках[519]. Однако такого рода явления не могут быть истолкованы в том смысле, что значение множественности развивается из значения двойственности и это последнее по времени своего возникновения предшествует первому. В указанных выше случаях мы имеем дело с переосмыслением отдельных форм двойственного числа, поскольку последнее, существовавшее в этих языках наряду со множественным числом, постепенно исчезает и в них остается только единственное и множественное число (исключение в этом отношении из славянских языков представляют лишь лужицкие и словинский). К тому же некоторые формы двойственного числа в этих языках приобретают значение и единственного. Так, например, в том же русском языке родительный падеж единственного числа существительных, сочетающихся с числительными три и четыре, есть результат переосмысления именительно-винительного падежа двойственного числа на -а (ср. два стол-а, три стол-а, четыре стол-а)[520].

Начальный этап развития счета, когда при наличии понятия ‘один’ и ему противопоставляемого ‘не-один’ (≈ ‘много’) возникает также понятие ‘два’, во многих языках находит свое проявление в том, что числовые обозначения выше ‘двух’ образуются путем комбинации числовых обозначений ‘один’ и ‘два’. Вместе с возникновением числового обозначения ‘два’ возникает и счет как таковой. И.А. Бодуэн де Куртенэ по этому поводу писал следующее:

«До тех пор, пока существовало только представление 1, не могло быть и речи о количественном мышлении. Только появление понятия 2 сделало возможным возникновение счета и арифметики. В языковом мышлении два является числом высокого напряжения, поддерживаемого постоянно напоминающей о себе двойственностью, парностью и противоположностью как в физическом, так и в общественном и в индивидуально-психическом мире. Это положило начало особому числу, в отличие от единственного и множественного числа»[521].

По свидетельству некоторых исследователей «первобытных» народов число ‘два’ было предельным у ряда из них. Так, например, Е. Феттвайз сообщает, что только до ‘двух’ считали семангпигмеи (Semangpygmäen) Малаккского полуострова и индейцы племени конибос (Conibos) в Южной Америке. Интересно, что по данным того же автора сакаи Малаккского полуострова, считающие до ‘трех’, соответствующее числовое обозначение употребляют также и в значении ‘много’[522].

Если переход от количественных понятий ‘один’ – ‘не-один’ к количественным понятиям ‘один’ – ‘два’ – ‘много’, по-видимому, является общей закономерностью в развитии количественных понятий, то при дальнейшем развитии счета у различных народов в качестве предельных могли выступать различные числа[523], в частности, потому, что у них использовались различные множества-эталоны. По-видимому, у многих народов на одном из этапов развития счета предельным было число ‘пять’, о чем, например, может свидетельствовать, что:

1) числовое обозначение ‘шесть’ этимологизируется как ‘много’;

2) числовые обозначения до ‘пяти’ обнаруживают некоторые специфические черты по сравнению с таковыми же после ‘пяти’.

Так, например, в нивхском языке:

1) если собственно количественное обозначение *т′о ‘пять’ по своему происхождению связано с названием ‘рука’, то собственно количественное обозначение *на ‘шесть’ этимологизируется как ‘много’;

2) если количественные числительные до ‘пяти’ включают в свой состав показатели систем, то в отличие от этого их включают лишь некоторые количественные числительные после ‘пяти’, чем объясняется и различие синтаксической позиции тех и других числительных (см. выше, гл. V § 8).

В кетском языке предикативные формы числительных до ‘пяти’, с одной стороны, и после ‘пяти’, с другой стороны, образуются различными способами[524].

В качестве предельных на том или ином этапе развития счета у разных народов выступали и другие числа первого десятка, однако такие этапы также не были общими для всех них. Так, например, по сведениям К. Келлер, в языке индейцев чонтал есть числительные только до ‘шести’ включительно[525], в кетском языке числительное ‘семь’ употребляется также в значении ‘много’[526] и, следовательно, у кетов число ‘шесть’ также было когда-то предельным и т.д. В дравидийских языках со словами, обозначавшими тот или иной вид множества объектов, обнаруживают этимологическую связь несколько числительных первого десятка[527], что позволяет выделить соответствующее количество ступеней развития счета у носителей этих языков. Таким образом, этимологический анализ числительных различных языков и некоторые другие языковые данные дают возможность в той или иной степени восстановить этапы развития счета у каждого из носителей соответствующего языка.