Он пишет днями и ночами,
Завален книгами кругом.
Они ж, пытливыми глазами
Сидят и смотрят на него.
Потом зажмурятся и сами
Быть может тоже о Толстом
Ему мурлыкают часами
Своим кошачьим тенорком.
И утомившись, на рассвете,
Свернувшись кренделями в ряд,
Они в его же кабинете
С ним на одной кровати спят.
Малы, но гордость и свободу
Не потеряли, даже тут.
Они хозяину в угоду
На задних лапках не пойдут.
На постели – мягко и тепло: тюфяк, на нем – ватное одеяло, поверх старенький плед, на столе – жесткое дерево, на нем листик бумаги. Кот спал на постели; я вошел – и он, завидев меня, извернулся клубком и стал кататься на спине. Он мне рад. Он целый день не видал меня, Я сел к чайному столику – он подошел ко мне и потянулся на меня, курлыкая. Он просил есть но, убедившись, что я ничего не ем, прыгнул на постель и лег, курлыкая приветливо. На постели – тепло и мягко, Я сел за письменный стол писать. На столе книги. Стол – «не уютен» и жесткий.
И вдруг кот прыгнул на стол с тихим курлыканьем, прошелся разок мимо книг, по приготовленной к письму бумаге, и улегся в сторонке, на газете, курлыкая тихо, сонно поводя на меня глазами.
Что это? Ласка? Сознательное желание быть со мной – и для этого, чтоб быть возле, в тесной близи, – оставлена мягкая постель и избран жесткий стол, на котором неудобно спать. Сознательно выбрано одно, оставлено другое, более выгодное?
Он спит теперь, возле моего левого локтя. Я пишу. Мурлыканье угасло, как уютная свеча. Засыпая, он сонно и привычно откликался на мой зов: «Васенька! Вася!» Или – это все «рефлексология?».
Нет, это просто – ласка, – со всеми ее человеческими атрибутами – бескорыстностью, тишиной, уютом, – и неповторимой единственностью.
– Ах, я очень тебе рад. Я очень хочу спать, но и спать я буду возле тебя, хоть там, на постели, гораздо удобнее спать, чем на твоем неудобном столе, заваленном книгами, от которого нет тепла, и газетами, которые не мягки. Но ведь там, на пледе, нет тебя, ты почему-то предпочитаешь сидеть за жестким столом, а я хочу быть с тобой. Вот я и лежу возле тебя, и пою тебе. Я тебе рад. Я тебя люблю. Но сон меня берет. Я уж усну. Ты не сердись. Но я с тобой, я с тобой!
Этому всему, – почем я знаю, да и кто знает? – что это у него: дума, инстинкт, мысль, темное желанье, беспредельное чувствованье, безотчетное влеченье, или что другое? Этому всему имя – бесспорное и точное имя: ласка.
А «рефлексология» пусть останется у господ профессоров. А у котов – у моего кота – ласка.
То, что я описываю здесь, заслуживает этого хорошего человеческого слова, – и благодарной человеческой памяти.