Район Амбо, отделенный от района Мафулу узким ручьем, до сих пор очень дикий. Отличаясь языком и обычаями от окружающих племен, туземцы Амбо не попали под влияние миссии в Пополе, и отец Фастре, ответственный бородатый священник, мудро ограничил свои усилия тем, что старался сохранять мир среди дикарей в непосредственной близости, насколько это вообще возможно.　

Таким образом, хотя с горных вершин в Амбо мы могли видеть здания Пополе, мы все еще находились во враждебной стране, и наши попытки найти тропу, которая вела бы нас в правильном направлении, так часто терпели неудачу, что мы были готовы поверить, что увиденная нами миссия была миражом.　

Мы разбили лагерь во второй половине дня после того, как впервые увидели миссию издалека, и те из нас, у кого было огнестрельное оружие, вышли в джунгли парами, чтобы найти тропу. Денго был со мной, как обычно, и его зоркие глаза заметили охотничью тропинку на другой стороне оврага, которая выглядела многообещающе, и он захотел исследовать ее. Перспектива, спуститься в овраг, подняться и проследить, куда эта тропинка вела, меня не привлекала. Я устал, а колени болели от постоянных нагрузок, поэтому я сказал денщику, чтобы он шел вперед, а я тем временем вернусь в лагерь.　

Он косо посмотрел на меня, не желая расставаться с тем, кого считал своим особо важным подопечным, но затем пришел к выводу, что я вполне в состоянии сам позаботиться о себе. И он пошел, а я, увидев, как он исчез за поворотом тропинки, повернул назад, в сторону лагеря. Я точно знал, где лагерь находится, и после того, как мы покинули его, тщательно отметил для себя несколько ориентиров. Тропы не было, да и грунт был довольно тяжелый, так что, когда покрытый мхом камень попался мне под ногу, я довольно тяжело рухнул на землю. Не желая сразу вставать, я решил отдохнуть, благо место было сухим, и пролежал несколько минут одолеваемый усталостью. Затем, незаметно для себя, заснул.　

Когда я проснулся, темнота быстро сгущалась. Глупость попыток найти дорогу обратно в лагерь сразу же стала очевидной. Возможно, когда взойдет луна, я смогу это сделать, но я определенно не собирался рисковать своей шеей, карабкаясь по склону горы в темноте. Если бы дело дошло до худшего и луна не помогла бы, я бы остался на месте до рассвета. Я прислонился спиной к стволу большого дерева и с сожалением подумал о скудной еде, которая досталась бы мне, если бы я добрался до лагеря. Хотя я знал, что особой опасности не было, я вытащил револьвер из кобуры и положил его на колени.　

Я знал, что мое отсутствие через некоторое время вызовет беспокойство, но ничего не поделаешь. Если бы я выстрелил и выстрел услышали, меня бы начали искать, но это потребовало бы усилий от уставших людей, в то время, как я был в полном порядке. Поэтому я устроился как можно удобнее и снова заснул.　

Разбудил меня шум в кустах. Моя рука нашла и сжала рукоять револьвера, и я напрягал слух, чтобы уловить повторение звука, который меня напугал. Но ни уши, ни глаза ничего мне не сказали. Джунгли снова погрузились в странную, сверхъестественную тишину. Луна была закрыта тяжелыми тучами.　

Снова и снова я спрашивал себя, что вызвало этот звук. Пока я не узнаю, мои нервы будут на пределе. В Новой Гвинее нет крупных животных, кроме валлаби, эму и диких свиней. Любой из них без шума продолжил бы свой путь. Переплетающиеся лианы, тянущиеся от дерева к дереву, словно огромная сеть, заглушили бы звук падающей ветки.　

Звук мог быть произведен человеком, а на многие мили вокруг, насколько я знал, единственными людьми, за исключением членов нашей собственной партии, были дикари. Неужели один из них, путешествуя по джунглям, наткнулся на что-то и, предупрежденный моим встревоженным движением, имел присутствие духа, чтобы лежать неподвижно там, где он упал?　

Подтверждением опасения, что рядом со мной находится человек, явился слабый звук, который я идентифицировал как звук воздуха, осторожно втягиваемого в легкие и так же осторожно выдыхаемого. Когда я украдкой поднял руку, чтобы направить револьвер на то место, откуда, как мне казалось, исходило дыхание, мой взгляд упал на светящийся циферблат моих часов. Была как раз полночь!　

Я не осмелился выстрелить из оружия. Если это темное пятно, которое, как мне показалось, чуть-чуть шевельнулось, было дикарем, маловероятно, что он был один. Его товарищи будут не за горами. Что вообще дикий горец делал ночью в джунглях? Приходила на ум только самая неутешительная мысль — меня заметили днем и теперь преследовали.　

Секунды тянулись в минуты, минуты в часы. Однажды, не в силах больше терпеть пытку, я пошевелил затекшими ногами и тотчас же осознал, что тот, кто лежит там, в кустах, в нескольких ярдах от меня, тоже начеку. Я задавался вопросом, найдет ли его отравленная стрела мое сердце раньше, чем моя пуля сможет найти его, как только на рассвете станет достаточно светло, чтобы один из нас мельком увидел другого.　

Настал, наконец, тот час, когда самая глубокая тишина держит джунгли в своей хватке, когда ночь еще не прошла, а день еще не начался — час перед рассветом. Конец не заставил себя долго ждать. Осторожно, дюйм за дюймом, я подтянул ноги под себя и встал. Хотя я верил, что мой револьвер дает мне преимущество в схватке, тем не менее, я хотел быть на ногах.　

В те кажущиеся бесконечными часы после полуночи я строил свои планы. Этот другой человек, где-то впереди меня, держал мою судьбу в своих руках, насколько я мог судить. У меня не было желания причинить ему боль. Первый враждебный шаг должен исходить от него. Если он натянет лук или отдернет копье, я выстрелю и верю, что моя пуля найдет его прежде, чем он сможет причинить мне вред. Если, увидев меня, он повернется и убежит, как это делали другие дикари, за ним последует моя благодарность, а не пуля.　

Все зависело от того, кто увидит другого первым. Если я увижу его первым, я перейду в наступление. Я брошусь на него, надеясь напугать его и заставить бежать.　

Я воспользуюсь револьвером только в крайнем случае.　

По моим светящимся часам должен был начаться рассвет. С револьвером, вытянутым прямо вперед и с пальцем, нащупывающим упругость курка, я стоял в ожидании развязки.　

Постепенно деревья начали обретать форму, и то темное пятно, за которым я так тщательно наблюдал, приняло очертания лежащего на земле огромного ствола дерева.　

Мои глаза метались вдоль этого ствола в поисках какого-нибудь признака присутствия другого человека, и я увидел верхушку лохматой головы, медленно поднявшуюся над толстым бревном. Я закричал и прыгнул вперед, когда противник поднялся, чтобы встретиться со мной.　

В ярде от него я остановился, и мы глупо уставились друг на друга. Потом напряжение спало, и я расхохотался, а он просто завыл от охватившего его приступа веселья.　

Денго, пытавшийся найти дорогу к лагерю в темноте, заблудился и принял меня за каннибала, также, как и я его.　

Не буду рассказывать, как мы, наконец, нашли дорогу в Пополе, отдохнули там пару дней, а потом по проложенной миссионерами дороге направились к побережью. Это было тяжелое путешествие, но в нем не было ничего, что могло бы заинтересовать читателя.　

Мы попрощались с нашими носильщиками после того, как расплатились с ними, и они отдали нам дань уважения, попросив пожать нам руки. Кайва, деревенский констебль Майпы, был одним из последних. Ему как-то было не по себе, он начал что-то говорить, запнулся, промямлил непонятную фразу на прощание и ушел с товарищами.　

Однако констеблю Майкили он сказал кое-что, что нас озадачило, когда констебль пересказал нам сказанное ему. Дело было в том, что там, в горах, где находится Капатея, человек может быть мертвым, по утверждению туземцев, но реально оставаться вполне живым.　

«Интересно, — сказал Хамфрис, — не имел ли он в виду, что Япице все еще жив. Мы, вероятно, не узнаем всей правды, если однажды у меня не будет возможности вернуться в Капатею и допросить Мурию. Если я это сделаю, я вытяну правду из вероломной маленькой крысы».　

«Что касается Капатеи, — ответил я. — Я бы не вернулся, если бы даже был уверен, что узнаю всю правду. Я не хочу повторения того, через что мы прошли. Но послушай, старина, ты останешься здесь. Если ты когда-нибудь что-нибудь узнаешь, дай мне знать».　

«Не сомневайся», — пообещал он.　

* * * *　

Несколько месяцев спустя, печатая статью для газеты на пишущей машинке, я был отвлечен от этого занятия почтальоном, принесшим два письма. Одно было от Даунинга, который готовился занять правительственную должность в Новой Гвинее. К нему прилагались две вырезки из австралийских газет.　

Первая вырезка рассказывала о патруле, отправленном в папуасские горы под командованием патрульного офицера Флинта, чтобы посетить некоторые племена на территории, в которую мы проникли:　

«В деревне под названием Тавиви, патруль столкнулся с сильным сопротивлением и был отброшен дикарями под предводительством таинственного человека Япице, который когда-то был объявлен мертвым. Несколько патрульных были ранены, один туземный полицейский убит. Патруль удалился, нанеся тяжелые потери нападавшим. Товарищи похоронили мертвого констебля и попытались скрыть могилу, но затем, с соседней вершины холма, они оглянулись и увидели, как жители Тавиви выкапывают тело, а затем жарят его и едят. Власти готовят карательную экспедицию».　

«Япице», — взволнованно сказал я себе. — Может ли быть так, что нас все-таки разыграли и что Япице все еще жив?»　

Я схватил вторую вырезку:　

«Согласно недавнему открытию, у некоторых горных племен Папуа есть своеобразный обычай. Когда дикарь убивает другого, чьей силе и доблести он завидует, он может взять имя своей жертвы, и, согласно поверью туземцев, вместе с этим именем он обретает все качества мертвеца, которыми он восхищается».　

Понимание того, что произошло тут же поразило меня. Япице, миниатюрный телосложением, но могучий умом, устроил засаду и убил Мурию, вождя, которому завидовал, и сменил свое имя на имя убитого. Для горных папуасов Япице был мертв, но Мурия продолжал «жить в новом теле». Человек, которого мы искали, был рядом с нами несколько　дней, ведя нас по горам и джунглям в поисках себя. Интересно, не признался ли он сам себе в комичности ситуации, ведь он знал обычаи белого человека, научившись кое-чему в тюрьме, и, должно быть, подозревал, что никакие туземные обычаи не остановили бы карающую руку правительства, что смена имени не помешала белым наказать дикаря за преступления.　

Я вспоминаю тот драматический момент, когда мы стояли в Тавиви, наблюдая, как дикари мчатся по деревенской улице на Мурию (или Япице), когда он встретил их маленьким оловянным свистком — волшебным свистком Япице — во рту и свистом заставил их исполнить свою волю. Он не хотел вести нас к Тавиви. Он прибегнул к хитрости, чтобы помешать нам добраться туда. Боялся ли он, что родственники человека, которого он убил и чье имя он присвоил, попытаются отплатить? Я думаю, что да, и я также думаю, что избежав смерти от рук своих собственных людей, угрожавших ему, он воспользовался психологическим моментом, чтобы использовать некогда «волшебный свисток» против них и восстановить свою прежнюю власть. Во всяком случае, похоже, что Капатея снова «одичала», и Япице снова ведет своих каннибалов по тропе кровавой войны.　

Вот часть того, что написал Хамфрис:　

«Его превосходительство приезжает сюда, в Абау, через несколько дней, чтобы осмотреть округ, которым я заведую. Думаю, он собирается отправить меня с карательной экспедицией в Капатею. Я надеюсь, что это так. Я хочу привести Япице на побережье и посчитаться с ним. Сезон дождей только начинается. Пройдет несколько месяцев, прежде чем можно будет отправиться в экспедицию. Я знаю, ты сказал, что никогда больше не хочешь видеть внутренние районы Папуа. Но не хочешь ли ты попробовать себя в охоте на Япице? У тебя полно времени, чтобы добраться сюда. До последнего момента я буду надеяться, но если ты не приедешь, старина, я буду часто думать о тебе на привалах. Капатея снова кипит! Есть шанс наказать Япице! Мерлин, я действительно хочу туда отправиться. Будь здоров».