Здравый смысл подсказывал нам, белым, что, так долго обходясь без воды, мы должны взять себя в руки, когда доберемся до реки. Инстинкт сделал это для туземцев. Они, как и мы, сначала довольствовались несколькими глотками — ровно столько, чтобы промыть пересохшие рты и горло и унять остроту воздействия жажды на желудок. Они тоже, кажется, знали, что вода может впитаться через кожу, и, когда остыли, ступили в реку и умылись.　

Из нашего скудного продовольственного запаса мы разделили рис, и, чтобы пополнить скудный рацион носильщиков, поделились с ними. Затем мы приступили к переправе через реку. Русло было довольно широкими, так что перебросить бревна с берега на берег оказалось невозможным, но течение было почти незаметным. Поэтому мы разделись, повязали полотенца вокруг живота, надели шляпы, чтобы солнце не падало на плечи, и надели сапоги для защиты от острых подводных камней и начали возведение плавучего моста.　

Когда, наконец, мост был готов, Хамфрис и Даунинг в качестве испытателей пересекли это сооружение, а мне предоставили заниматься делами в тылу. Они сели на берегу и начали одеваться. Мой денщик Денго был занят сохранностью моста, готового поплыть вниз по течению, а я забыл обо всем остальном, обеспечивая движение грузов по этому ненадежному сооружению.　

Наконец я закончил, огляделся, чтобы убедиться, что ничего из вещей не забыто, и перешел на другой берег.　

Голова цепи носильщиков двинулась вверх по найденной тропе. Приближалось время ежедневного ливня, который теперь лил, как по расписанию. Хамфрис взял на себя инициативу и двинулся вперед, предоставив полицейскому руководить носильщиками, когда они пересекали реку.　

Его поспешность стоила мне дорого. Ибо, когда я, голый, искал свою одежду, то обнаружил, что мой легкомысленный денщик упаковал всю мою одежду в дорожный мешок и ушел вперед в гору. Я был в одних ботинках, шляпе и в нелепом полотенце вокруг бедер, а мне предстоял трудный подъем через кусты и валуны. Я содрогнулся от мысли, что мы можем наткнуться на острую траву, и в первый и единственный раз покинул свой пост. Оставив полицейского во главе арьергарда, я побежал по этой тропе так быстро, как только мог, в погоне за своим мешком.　

Крикнув носильщикам, чтобы они убирались с моей дороги, я заставил свои босые ноги нести меня с удивительной скоростью, учитывая неровную тропу. Должно быть, я представлял собой смешную фигуру, потому что наши папуасы начали выть от радости, что стали свидетелями подобного зрелища. Всякий раз, когда я задевал колючую ветку или ударялся ногой о корень, эти негодяи издавали вопль мстительно-вожделенного удовлетворения.　

Однако в тот момент сумка с моей одеждой была для меня самой важной вещью в мире, и я преодолевал все тернии, пока не добрался до ее. Мне пришлось обогнать всю длинную вереницу, так как носильщик с сумкой был третьим от головы колонны. Тут же я остановился, чтобы одеться. Хамфрис спустился вниз, чтобы занять мое место в тылу, а я взял на себя авангард.　

Час спустя констебль, который шел впереди меня, размахивая ножом, чтобы расчистить тропу от пересекающих ее лиан, резко наклонился, прислушиваясь. Я поднял руку, призывая тех. кто позади нас, к тишине, и дал знак двум другим констеблям подойти.　

«Хозяин, это человек», — прошептал констебль, и мы спрятались рядом с тропой. Для джунглей Новой Гвинеи характерно то, что вы можете видеть только на несколько ярдов от себя и, мы не знали, приближается ли человек, который, по словам констебля, был один, или удалялся. Но то, что он громко что-то напевал, доказывало, что папуас не подозревал о нашем соседстве.　

Он небрежно скакал к нам вниз по склону, и мы вскочили и бросились на него. Началась ужасная борьба. Наше численное превосходство победило, и он лежал неподвижно, его дыхание было судорожным, а вращающиеся глаза свидетельствовали об ужасе. Даже когда мы позволили ему подняться и попытались, улыбаясь и успокаивающе разговаривать с ним, показать, что мы не собирались его убивать, его страх перед нами не уменьшился.　

Потребовалось несколько минут, чтобы заставить его перестать дрожать и прекратить попытки вырваться из рук констеблей. До сих пор я чувствую легкую жалость к этому парню, который не мог понять, что происходит, увидев первого белого человека в своей жизни и, судя по тому, что он сделал позже, твердо уверился, что мы враги, пришедшие напасть на его народ. Все, что нам было нужно, это получить проводника, но все наши попытки жестикуляцией объяснить наши намерения, казалось, ничего для него не значили. Однако он понял, когда мы предложили ему в подарок нож. Он взял его после того, как мы показали, для чего этот инструмент нужен, и на его лице появилась благодарная улыбка.　

Затем, пока мы махали руками в сторону вершины горы, указывая на тропу, а затем на него, до него, казалось, дошло, чего мы хотели. Он показывал это каждой чертой своего лица и собственными жестами. Констебли ослабили свою хватку. Мгновенно он сбил одного из них выпадом плеча, пригрозил остальным огромным подаренным ножом и начал отступать. Сообразительный констебль ударил дикаря по руке прикладом винтовки, выбив нож, схватил его за ухо и швырнул на землю. Прежде чем дикарь смог встать, мы отбросили ногой нож в сторону, надели на него наручники и привязали пленника к констеблю, как мы сделали с этой гадюкой Мурией в Капатее.　

Хотя папуас и был угрюм, но вел нас по тропе, и в его глазах было что-то зловещее. Мне это не нравилось. Тем не менее, когда мы подошли к развилке троп, и он настоял на том, чтобы пойти по левой из них, а другую закрыть свежесломанной веткой, я не видел причины, почему мы должны поступить иначе.　

И только когда мы поднимались по этой тропе еще некоторое время, я обнаружил, что она давно не использовалась и местами так заросла, что ее почти невозможно найти. Я понял, что тропа, по которой он не советовал нам идти, вела в его деревню, а та, по которой мы следовали, вела прочь от нее. Тем не менее, «предложенный им маршрут» совпадал с направлением, в котором мы хотели идти, и не было никакой выгоды возвращаться к развилке троп.　

То, что последовало за этим, было еще одним из кошмаров: пришлось взбираться по скользкому склону, цепляться пальцами за все, что можно схватить, ступать ногами по крошечным уступам шириной в несколько дюймов, которые нависают над пропастями глубиной в сотни футов, переползать через скользкие стволы упавших деревьев и страдать от бесчисленных душевных мук, которые еще так живы в моем сознании.　

Когда мы, наконец, добрались до вершины, я был полностью измотан. Мы оказались в деревне, где было меньше дюжины хижин, но я слишком устал, чтобы заметить, что хижины разваливаются от гниения, а повсюду господствуют паутина и плесень. Даже когда я понял, что мы в давно заброшенном селении, мне было все равно, и я только смутно задавался вопросом, зачем нас сюда привели. Гремел гром, сверкали молнии и, немного погодя, когда к нам подошли отставшие носильщики, мы начали ставить палатки.　

Наш проводник был привязан к угловому столбу хижины. Внезапно он приложил руки ко рту и начал орать, что, как я полагаю, было предупреждением его товарищам и заявлением о его собственном затруднительном положении. Со всей　долины донесся ответный рев, и он умолк, вызывающе глядя на нас. Невозможно было не восхищаться его мужеством, так как он, наверняка был уверен, что его жизнь закончится сразу после предупреждающих криков односельчанам. Мы были вынуждены заткнуть ему рот.　

Папуасы вокруг деревни продолжали кричать всю ночь, но наш пленный не отвечал им, вероятно, полагая, что ему не причинят вреда, если он будет сидеть тихо. Его молчание вкупе с нашими кострами, должно быть, заставило других думать, что мы убили и сварили его, хотя мы не слышали ни одного из воплей, которые последовали бы, если бы дикари были в этом уверены.　

На следующее утро мы освободили его от наручников, вывели на тропу и вернули ему нож. Он мгновенно исчез в джунглях.　

Я задавался вопросом, не имеют ли пиявки, с которыми мы столкнулись через несколько минут после того, как оказались в деревне, какое-то отношение к тому, что туземцы покинули это селение. Тысячи этих кровососов покрывали землю и дикари, должно быть, сильно от них страдали. Наши носильщики, стараясь избавиться от этих тварей, царапали себя ножами. Что касается нас, у которых были сапоги, портянки и одежда, нам тоже пришлось не сладко. Пиявки нашли путь к нашей коже через все. Мы не могли остановиться, чтобы снять с себя одежду и избавиться от вредителей, потому что на нас сразу же набросились бы десятки других. Нам ничего не оставалось делать, как продолжать идти прочь от деревни так быстро, как только могли, пока мы не подошли к огромным валунам, на которых не было пиявок.　

Белые и черные залезли на скалы, разделись догола и содрали друг с друга пиявок. Все мы были в прожилках собственной крови, те из нас, кто носил какую-либо одежду, находили ее пропитанной кровью, а наши ботинки представляли собой массу мертвых кровавых пиявок. Пиявки были достаточно малы, чтобы проникнуть в сапоги через люверсы, но, раздувшись после того, как напились, уже не могли выбраться наружу. Прошли недели, прежде чем их укусы зажили и наши мучения в течение следующих нескольких дней никогда не будут забыты.　

Мы спустились с горы и поднялись на другую, через густейшие джунгли, не найдя ни одной тропы, но прорубая собственную. Затем Хамфрис подошел сзади, когда мы с Даунингом на всякий случай остановили вереницу носильщиков на небольшой полянке. Лицо его было раскрасневшимся, взгляд странным, и он без предварительного обсуждения обвинил нас в том, что мы не пошли курсом, который был утвержден ранее.　

«Ты сказал, что надо идти на юго-восток, не так ли?» — спросил я.　

«Да, но вы, два идиота, шли на юго-запад» — рявкнул он.　

«Мы шли по моему компасу и проверяли по компасу Даунинга» — сказал я.　

«Значит, ваши чертовы компасы сошли с ума, — возразил он. — Я кое-что сверил со своим и знаю, в каком направлении вы движетесь».　

Мы смотрели на него с изумлением, и в течение нескольких минут из его уст летели резкие и горькие обвинения. Внезапно Хамфрис хлопнул руками по голове и упал на бревно. Я подошел к нему и пощупал его пульс. Он сердце бешено билось, и магистрат сгорал в лихорадке. Его несправедливое обвинение и гнев были вызваны бредом, и он ничего не помнил.　

Через некоторое время он встал и вздрогнул, затем пошел шатаясь, а мы не могли вытянуть из него ни слова. Два констебля держались рядом с ним и временами поддерживали его. Каждые два часа мы давали ему хинин и держали его в таком режиме два дня. Потом лихорадка оставила его так же внезапно, как и пришла.　

Однако в тот самый день, когда он был поражен, мы преодолели крутой подъем и внезапно увидели вдалеке на склоне горы крошечную группу побеленных зданий, сияющих в предвечернем солнце, и, хотя ни Даунинг, ни я никогда раньше не видели их, мы знали, что приближаемся к концу наших опасностей и невзгод, ибо эти здания обозначали место Попольской католической миссии в округе Мафулу, и там мы могли найти настоящие кровати, настоящую пищу и долгожданный отдых. От Пополе до побережья оставалось всего шестьдесят миль через горные хребты по миссионерской дороге, на которой могут использоваться и действительно используются вьючные лошади.　

Однако нам потребовалось еще два дня, чтобы добраться до Пополе, хотя с того места, где мы стояли, казалось, что до него не более двух миль.