Эти люди, живущие на хребте Поул, были самыми враждебными из всех, кого мы встречали. Мы не часто их видели, но они часто устраивали на нас засады и иногда появлялись большими толпами на холмах вдоль нашего маршрута. Но они ни разу не напали открыто, и были времена, когда мне хотелось, чтобы они это сделали. Сознание того, что они крались со всех сторон от нас, пока мы петляли по джунглям, действовало на нервы гораздо больше, чем возможность сражения с ними.　

Идущие в авангарде белые рисковали повредить шею из-за того, что крутили головой, оглядываясь по сторонам в поисках затаившихся врагов. Всякий раз, когда мы подходили к крутому повороту тропы, мы останавливались и посылали вперед полицейского, чтобы он мог проверить эту тропу за поворотом, а сами в это время принимали меры, чтобы остановить нападение «из-за угла». Неизвестно почему, но дикари этой местности предпочитали устраивать засады именно «за поворотом», но как только они видели, что их ловушки были обнаружены, папуасы тут же исчезали в зарослях.　

Мы уже привыкли к тому, что даже находясь в густых джунглях, заросли которых практически теснили тропу с двух сторон, дикари не рисковали приближаться к нам вплотную, и пускали стрелы, а иногда и копья с такого расстояния, что те падали недолетая, либо достигали нас на излете, причиняя только царапины. Однако мы всегда были начеку против возможного заражения, дезинфицировали и прижигали даже самые крошечные царапины или ранки. Туземец Новой Гвинеи не использует растительные яды, как негры в Африке, но отравляет наконечники стрел и копий кусочками разложившегося мяса. То же самое он делает с маленькими заостренными палочками, которые втыкает острием вверх на тропе, рассчитывая, что враг уколется или поцарапает ногу, и таким образом заразится.　

Как они отмечают такие опасные места, чтобы друзья и союзники остерегались уколоться, я так и не узнал. Кайва, деревенский констебль Майпы, якобы знал эту тайну, но я ни на мгновение не поверил его утверждению, что он способен чувствовать, где они находятся, не руководствуясь никакими знаками. Однажды, увидев, как он осторожно переступает через большой лист на тропе, услышав, как он предостерегает людей позади, я перевернул лист и нашел под ним три острые палки. Сомнения в экстрасенсорных способностях Кайвы у меня все-же остались.　

В тот день мы были в густых джунглях во время сильного ливня и не могли найти ровного места, куда можно было бы поставить палатки. Мы медленно продвигались вперед, промокшие и несчастные, и, наконец, миновав усеянный камнями туземный огород, вошли в маленькую деревню, где было решено разбить лагерь.　

Хамфрис увидел, что работа по возведению палаток началась, схватил свою сумку и пошел в одну из крошечных хижин, чтобы переодеться. Тотчас же он выскочил снова с испуганным воплем. Хижина была занята дюжиной дикарей!　

Обычно никто из нас не стал бы исследовать хижины в качестве меры предосторожности. Опыт показал нам, что туземцы всегда либо открыто приветствовали нас, либо бежали со всем своим имуществом. Кроме того, в хижинах было такое зловоние, что мы, белые люди, чтобы не провоцировать приступов тошноты, оставляя их в покое. Уважая право владения папуасов своими домами, мы думали, что сможем убедить туземцев в том, что мы дружелюбны, поэтому полицейские и носильщики получили приказ не входить в хижины. То, что на этот раз Хамфрис допустил исключение, было, конечно, чистой случайностью. Исключением было также то, что эта хижина была занята. Вероятно, туземцы рассчитывали, что мы пройдем мимо, как миновали до этого другие деревни, а может быть, они не знали, что мы приближаемся.　

«Что будем делать? — спросил Хамфрис, убедившись, что ни одна из других хижин не занята. — Если кто-нибудь войдет и попытается выгнать их, он точно будет убит. Если мы оставим их, то всю ночь не сомкнем глаз, так как они могут перестрелять нас сонных».　

Стоя под дождем, мы полчаса тщетно пытались их выманить наружу. Но они даже не выглянули в дверной проем, хотя я не сомневаюсь, что их глаза были прикованы к щелям в стенах хижины. Мы бросили нож возле двери и отошли. Очень ловко и незаметно один парень заарканил его петлей из виноградной лозы и втащил в хижину. Мы положили нитку пестрых бус, и она была поднята на острие длинного копья и присоединена к ножу.　

Мы не могли винить этих дикарей за то, что они думали, что наши подарки были приманкой, чтобы они вышли и поплатились жизнями. Кто-то выразил уверенность, что еда может помочь, поэтому мы попытались соблазнить их сладкой картошкой, горячей, прямо с огня. Они доставали картофелины наконечниками копий, когда мы поднесли их к двери, но сами не показывались. Нам надоела эта игра и мы пошли есть свою собственную еду.　

Вскоре мы услышали тихий оклик констебля. Один из дикарей, по его словам, высовывал голову из двери хижины. Мы спрятались, чтобы посмотреть.　

Полагая, что на него не обращают внимания, дикарь осмелел, и вскоре тело последовало за головой, пока он не оказался на открытом месте. Затем он вскочил на ноги, бросился к забору, забрался на него и убежал в джунгли.　

Ободренный успехом этого человека, через несколько минут за ним последовал еще один, а за ним по пятам последовал третий. А вот с четвертым дела обстояли не так хорошо. Это был низкорослый и приземистый дикарь; его прыжку, чтобы ухватиться за верх забора и подтянуться, не хватало всего нескольких дюймов. В отчаянии он пытался снова и снова. К нему неторопливо подошли двое полицейских. Дикарь отступил к забору с копьем наизготовку, губы растянулись в зверином рычании.　

Капрал Сонана держал в руке горячую картошку. Он хладнокровно подошел к грозному наконечнику копья и протянул его владельцу картошку. Дикарь не пытался взять ее, но копье на мгновение дрогнуло, и Сонана. воспользовавшись возможностью, насадил картофелину на острие. Затем он повернулся, подошел к воротам, открыл их и дал дикарю знак, что тот может идти, если пожелает.　

Папуас двинулся к воротам боком, его копье с картофельным наконечником все еще было готово к действию. В нескольких футах от выхода он поднял свое оружие вертикально и бросился прочь, сопровождаемый нашим смехом.　

Все это было прекрасно видно его товарищам внутри хижины, и почти сразу же один из них рискнул и вышел. Сонана указал ему на ворота, но человек остановился и выставил копье. Только на мгновение мы были озадачены.　

«Клянусь трубой архангела Гавриила, — воскликнул Хамфрис, — этот нищий хочет картошки, прежде чем уйти!»　

Магистрат был прав только отчасти. Дикарь действительно хотел картошки и радостно скривился, когда Сонана насадил картофелину на копье. Но вместо того, чтобы уйти, папуас присел на корточки и принялся поглощать пищу. Это было слишком большим искушением для его товарищей. Один за другим они вышли из хижины, получили свою картошку и присели на корточки, чтобы поесть.　

Вскоре, когда их уверенность возросла, они подошли ближе и, видя, что мы по-прежнему не обращаем на них внимания, подошли к нашей палатке и с любопытством наблюдали, как мы готовимся к ночлегу. Я догадался, что они глубоко заинтересованы нашей светлой кожей, и протянул руку ближайшему из них. Довольно осторожно он потрогал мое запястье пытливым пальцем и, не обнаружив, что это причинило ему вред, нежно потер его. Остальные были готовы повторить то же действие, и они столпились, чтобы потрогать мою руку по очереди. Должно быть, это доставило им массу удовольствия, потому что они, пока делали это, хихикали, как стая глупых школьниц.　

Дождь уже прекратился, поэтому мы взяли походный табурет, пустое ведро и коробку с патронами и сели. Наши посетители сидели на корточках по другую сторону костра, и в течение часа или около того мы развлекали их, как развлекали жителей Кайвала. Затем мы встали и с удивлением наблюдали, как они вскочили и в спешке начали толкать друг друга, чтобы занять места, которые мы только что освободили. Несомненно, они пытались получить для себя ту «силу», которая, по мнению горного папуаса, переходит к нему от всего, к чему прикасался другой, более сильный или мудрый. Возможно, именно эта вера повлияла на их поведение на следующий день.　

Когда дикари поняли, что мы собираемся удалиться спать, они также вернулись в свою хижину, и, хотя мы предпочли бы, чтобы они со своими товарищами провели ночь снаружи забора, мы не осмелились разбудить их вражду, изгнав хозяев из их собственной деревни, поэтому удовлетворились тем, что выставили часовых, чтобы они наблюдали за поведением дикарей.　

Чтобы ночью обеспечить тишину, у нас было принято каждый вечер ровно в девять часов давать сигнал свистком. Это был сигнал отправляться ко сну и к тому, чтобы полиция погасила лишние костры.　

Этой ночью свисток был не нужен. Изнурение подкосило носильщиков и полицейских, и, за исключением часовых, все уже спали. Прежде чем лечь спать, я обошел лагерь и заглянул в палатки. Носильщики лежали двумя плотными рядами, лежа на одном боку и прижавшись друг к другу для большего тепла. Пока я смотрел, человек в конце одного ряда перевернулся, и остальные последовали его примеру, так что все они теперь лежали на другом боку.　

Чтобы не разбудить их, я сунул свисток обратно в карман, велел капралу потушить костры и пошел к своей койке. Мои мысли, когда я вкатился внутрь палатки, были довольно ликующими. Мы прошли много утомительных миль по враждебной территории, окруженные каннибалами, наши жизни и постоянно подвергались опасности, и мы по-прежнему оставались работоспособной, быстро движущейся группой людей. Мы полагали, что конец экспедиции близок.　

Единственным оттенком печали была наша потеря повара Апи. Он был всего лишь невежественным чернокожим, практически дикарем, но он был хорошим поваром и безропотным работником, и я скучал по нему, хотя в Папуа человеческая жизнь стоит так дешево, что смерть туземца производит сильное впечатление только на его ближайших родственников. Жалко мне было и маленького, обожженного кислотой носильщика из Мекео, который так стоически переносил свои ужасные страдания. Обходя лагерь, я увидел его сидящим у маленького костра — из-за ожогов он не мог лечь и нормально отдохнуть. Он одарил меня застенчивой легкой улыбкой и, кивнув головой, принял две сигареты, которые я ему предложил. Однако я не мог избавиться от воспоминаний о его взгляде, выдающем нечеловеческие мучения.　

Над лагерем воцарилась тишина, нарушаемая только каплями воды и топотом босых ног часовых, когда они приближались к нашей палатке. Тяжелый ночной туман быстро сгущался, так что деревенский забор всего в нескольких ярдах казался лишь неясной тенью на фоне джунглей.　

Сон отказывался приходить ко мне. Мои мысли обратились к дому в США. Решительно настроившись заснуть, я попытался представить, как овцы перепрыгивают через забор, медленно считая их и дойдя до нескольких сотен, и, наконец, я начал считать количество шагов, которые сделал часовой снаружи. Я не мог его видеть, но мои уши подсказали мне, что он внезапно остановился и вглядывается в джунгли за забором. Потом я уловил его тихое «Дака?» («Что это?»),　от другого часового последовал ответ что он не знает. Я приподнялся на локте, чтобы прислушаться.　

Потом я услышал то, что привлекло их внимание, — странный, скорбный полувой-полувопль далеко внизу, на склоне горы. Он начинался тихо, переходил в пронзительный визг, затихал и начинался сначала. Я не мог понять, был ли это крик животного или человека, и, не выдержав, сбросил одеяла, надел промокшие сапоги, накинул на плечи свитер и вышел наружу.　

«Хозяин?» — спросил один из часовых.　

«Да, — ответил я. — Что это за шум?»　

Он подошел ко мне, и я опознал в нем констебля Явану, ординарца Даунинга. Его знание английского языка было всего лишь фрагментальным.　

«Не знаю» — сказал он по-мотуански.　

Внутри полицейской палатки зашевелились люди, разбуженные нашими голосами. Потом один вскочил на ноги, схватил винтовку и, шлепая по грязи, направился ко мне. Денго, мой ординарец, узнал меня и приступил к делу.　

Этот странный вой быстро приближался к деревне. Это разбудило Хамфриса, который никогда не спал крепким сном, и резко вскрикнул, чтобы узнать, что происходит. Не дожидаясь ответа, он присоединился к нам, внимательно выслушал, а потом расхохотался. Его натренированный длительными походами слух подсказал ему то, что нам, не удалось объяснить.　

«Денго, — приказал он, — иди, открой ворота и впусти этого воющего ублюдка. Как он умудрился нас найти, я не знаю. Весь этот шум поднимает Апи».　

Так и оказалось. Когда Денго распахнул ворота, усталый, забрызганный грязью повар протиснулся внутрь и, все еще воя, присел у костра. Он игнорировал нас, наши вопросы и наши команды немедленно заткнуться, и продолжал шуметь до тех пор, пока весь лагерь не зашевелился. Затем, теплом костра обволокло повара, он лег и заснул. Полицейские затащили его под брезент, набросили на него одеяло, и тишина снова окутала лагерь.　

Как Апи выжил и нашел нас? Этого мы так и не узнали. Несколько дней спустя он сказал нам, что не помнит произошедшего с ним.