Весь последний год, или даже больше, он жил в мотелях, нигде не задерживаясь надолго. Расплачивался только наличными, старался избегать камер, носил очки и бейсболки, скрывающие лицо. Он следил за расследованием, начиная каждое утро с просмотра всех доступных новостных каналов в интернете, и знал, что детективы, стремящиеся его поймать, уже очень близки к разгадке, хотя сами, возможно, не подозревают насколько.

Заговорил Алекс Стоун. Брат Джессики написал серию постов на фейсбуке о сестре, подкрепив их трогательными фотографиями девушки. Пролистав комментарии, он обнаружил, что люди на его стороне.

«Сочувствовала семьям Брюэра и Голдберга, пока не узнала всю правду об этих двоих. Их место в аду», «Убивший Брюэра и Голдберга, кем бы ты ни был, знай, ты – герой», «Кто-нибудь вообще в курсе, что один из них, Кит Гроссман (приятель Брюэра и Голдберга), преподает в Вашингтонском университете? Что при этом делает администрация кампуса? Ни-че-го. Надеюсь, Гроссман следующий».

Героем он себя не чувствовал. «Интересно, они сильно расстроятся, узнав, что следующим был не Гроссман?» – вдруг подумалось ему. Возле дома Кита Гроссмана дежурили полицейские в штатском. Он наблюдал за домом профессора и вычислил их довольно скоро – неприметный, побитый жизнью «Понтиак» и двое молодых офицеров внутри.

Мать убитой Дейдры Хьюз дала интервью для местечковой газеты в Лейквуде, рассказав, что детективы проявили интерес к давно закрытому делу ее дочери. Люди прикрепляли фотографии и скриншоты в комментариях к постам Алекса и писали: «Вам нужны еще какие-то доказательства?», «В Сиэтле появился свой Декстер[11]». Он понятия не имел, кто такой Декстер, и не испытывал восторга от того, что делал. Ему нужен был Гроссман, именно он привел свою студентку, его дочь, на растерзание бешеным псам, как ягненка на заклание, но пока трое из них были еще живы, рисковать он не мог.

Он не знал, куда ему идти. В голове против воли выстроился знакомый маршрут. Казалось, закрой он глаза, все равно рано или поздно нашел бы место, которое долгие годы считал своим домом, где вместе с женой оставил часть своего сердца, разорвав его на куски голыми руками.

Припарковав машину там, где привык, он переступил через низкий забор палисадника и подошел к задней двери – никто не должен был видеть его в таком виде. Было уже поздно, улица спала, приземистые дома соседей следили за ним темными, пустыми глазницами окон, и его опасения казались бессмысленными.

В их доме тоже было темно, он выглядел безжизненным и неухоженным. Газон на заднем дворе, раньше напоминавший мягкий кашемировый свитер, теперь покрылся проплешинами и порос сорняками. Цветы в клумбах пробивались сквозь останки своих предшественников. В ночном туманном воздухе стоял запах прелости: листьями забилась система водостока на крыше. Ему всегда нравилось наблюдать за женой, пока она возилась в саду. Нравилось, как она все устроила: плодовые деревья осенью обсыпало огромными красными яблоками, беседка, увитая колючей ежевикой, каменные дорожки, по которым их дочь бегала босыми ногами, клумбы, цветущие круглый год. Нравилось, когда жена возвращалась в дом, пахнущая землей и скошенной травой, когда от солнца веснушки на ее плечах и скулах становились ярче. Он любил запираться с ней в ванной. Она жаловалась, что у нее земля под ногтями и вообще она вся липкая от пота, но он играючи ломал ее шутливые сопротивления поцелуями в шею, и в такие моменты они снова чувствовали себя подростками. Картинки, на которых он обнимает свою смешливую, потрясающую, ласковую, рыжую до невозможности жену, мать его единственной дочери, сменились страстной остротой Джиа Хейгер, и он снова испытал болезненное, отравляющее чувство вины.

Что, если ее нет? Может, она уехала к родителям? Холод, исходящий от дома, казался почти могильным, а запустение наталкивало на мысли, что она давно не здесь.

Он открыл дверь своим ключом и оказался на темной кухне. На ощупь нашел выключатель на стене справа от себя и включил свет. Внутри, вопреки его ожиданиям, было чисто. Никакой грязной посуды или пакетов из доставки, полы сверкали, все лежало на своих местах и выглядело так, как он запомнил во время своего последнего визита несколько месяцев назад. Дом словно стал ее контейнером, цельнометаллическим оцинкованным гробом или огороженной территорией, внутри которой она могла существовать. Дом хранил воспоминания о дочери, и жене, должно быть, казалось, что, если она его покинет, они развеются, растеряются в огромном мире, ставшем непримиримым и чужим после смерти ее любимой, выстраданной девочки, рассеются в воздухе, их растащат на куски знакомые люди и незнакомцы своими сочувствующими речами и дурацким любопытством. Поэтому она и выбрала оставаться дома и поддерживать его в чистоте. Возможно, если бы у их дочери появилась могила, стало бы легче. Жена могла бы приходить к ней время от времени, говорить с ней, носить ей цветы, но псы, отобравшие жизнь их девочки, не оставили им даже этой малости: иметь возможность ее похоронить.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, он обнаружил, что дверь в их спальню открыта, кровать заправлена и пуста. На муслиновый плед падал свет из окна, уличное освещение раскрасило комнату приглушенными, поблекшими цветами. Немного света пролилось в коридор. Он шел по ковровой дорожке, купленной женой на ярмарке, казалось, кто-то вел его за руку, как слепца. Мужчина смотрел на себя словно из сна: орнамент под ногами расплывался, воздух стал осязаемым, его движения медленными, а дыхание учащенным и слишком громким. Он остановился возле двери в комнату дочери и толкнул ее.

Жена спала на боку на узкой девичьей кровати поверх пушистого белого пледа. Ее фигура изменилась. Круглые мягкие бедра, которые ему всегда нравились, растаяли, под почти невесомым хлопком ночной рубашки проступали ребра и позвонки. В руках появилась хрупкость, а поджатые ноги были неестественно тонкими. Со спины она напоминала ему их дочь. Когда он вошел, она обернулась на звук, будто и не спала вовсе, и прижала ладони ко рту. В какой-то момент он решил, что она закричит, но вместо этого жена включила ночник, поднялась с кровати и подошла к нему ближе. Лицо у нее тоже осунулось, кожа натянулась на скулах и пожелтела, веснушек почти не было видно.

– Господи, – прошептала она, въедливо рассматривая его с головы до пят. – Что с тобой случилось?

Он стоял перед ней в камуфляжных брюках и в футболке цвета хаки, весь покрытый кровью.

Все пошло не по плану. Он знал, что не должен был вестись на провокации, но повелся. Пытка водой – одна из самых страшных вещей, которые ему доводилось испытывать. Лет двадцать назад, или даже больше, узнав о том, что в армии активно применяют пытки в отношении военнопленных, парни из его отряда решили испытать на себе, каково это. Из всех способов они выбрали наименее травмирующий – воду. Он вызвался быть испытуемым, просто потому, что в юности не знал, куда деть плещущую отовсюду шальную энергию и любопытство. Закончилась их затея хуже некуда: панической атакой у одного из приятелей, выговором и наказанием за нецелесообразное использование питьевой воды. Они всем отделом до самой смены личного состава мыли биотуалеты в лагере.

Этот ублюдок был без сознания, когда он привез его на заброшенные очистные сооружения недалеко от регионального парка «Парящий орел». Он уже заранее знал, что будет делать: подготовил место, привез воду и рулон пищевой пленки. На войне они обходились ветошью, но ее легко скинуть с лица, даже при условии, что жертва обездвижена. Он работал в одиночку, поэтому пришлось использовать пленку. Обернув ею голову ублюдка, он лил воду ему на лицо. Затем проделывал в пленке отверстие, позволял ему сделать вдох, задавал вопросы и, не получив ответов, повторял все снова. В очередной раз, когда он разрезал пленку на нижней трети его лица, он сказал о его дочери что-то настолько отвратительное и ужасное, что на какие-то секунды мужчина утратил человеческий облик. Он превратился в дикого зверя с наточенным лезвием в руках. И этого времени хватило, чтобы нож оказался в горле жертвы. Затем еще раз и еще, и еще. Он потерял счет ударам. Алая артериальная кровь выплескивалась из ран толчками, капли пропитывали его одежду насквозь. А в конце, когда с глаз спала пелена, он обнаружил, что голова мужчины держится на нескольких лоскутах кожи и на шейных позвонках. Руки у него затряслись, но он сделал снимок.

Он просчитался и не взял запасную одежду.

Мужчина наспех умыл лицо и руки. В кармане брюк завибрировал телефон.

«Мой человек не смог долго держать все это в тайне. Они уже занялись этим делом. Они тоже их ищут. Будь осторожен». Писала Джиа. Расплывчатая формулировка, но он мгновенно понял, что происходит. ФБР занялось расследованием убийства его дочери, и у них есть ресурсы, чтобы добраться до истины раньше его. Он просто не мог разгуливать по городу в таком виде, особенно теперь, не мог появиться возле мотеля, как долбаный Майкл Майерс[12]. Поэтому он оказался на пороге собственного дома, перепугал жену и ранил себя воспоминаниями. «Поразительно, – думал он. – Здесь пахнет так, словно она ушла всего несколько минут назад».

– Что с тобой случилось? – когда молчание сделалось слишком продолжительным, а его взгляд заметался по комнате, снова спросила жена.

Она обхватила лицо мужа ладонями, возвращая его себе, и осторожно погладила большим пальцем по разбитой скуле.

– Я… попал в аварию, – солгал он и втянул кровь, закапавшую из носа.

Идея пришла в голову быстро, и он воплотил ее раньше, чем успел подумать. Он сфотографировал жертву на полароид, бросил снимок на пол – прикасаться к мертвому ублюдку больше не хотелось – и пошел к машине. Вытащив из ящика с инструментами тяжелый разводной ключ, он обхватил его обеими руками, сжал зубы, выдохнул и нанес себе удары. Сначала по голове, чуть выше линии роста волос, а затем по переносице. Из ноздрей хлынула кровь, потекла по подбородку и уродливыми цветами распустилась на грязной футболке. Едва не потеряв сознание, он сел в машину, вымазал руль кровью, нарочно въехал в растущее неподалеку дерево, проверил, нет ли осколков бампера, а затем уехал, испытывая странное, душащее удовлетворение от боли.

– Господи… ты в порядке? Отвезти тебя в больницу? Никто не пострадал?

– Все в порядке, не нужно в больницу. Никто не пострадал. Я просто задремал на пустой трассе.

– Ладно. – Она всегда слишком быстро с ним соглашалась и безоговорочно верила. – Раздевайся, иди в душ. Я принесу тебе чистую одежду и полотенце.

Он стал послушно снимать с себя вещи, но жена покачала головой:

– Не смей. Только не здесь. – И вытолкала его в коридор.

Когда он вышел из душа и по привычке поплелся в спальню, вытирая на ходу волосы, она уже ждала его с аптечкой, стоя как тень возле кровати.

– Садись, – скомандовала она и включила ночник. Его нагота давно перестала ее смущать. – Обработаю раны.

– Спасибо.

Он сел на край кровати и слегка откинулся назад, опершись на руки и прикрыв глаза. Дома ему было спокойно, он позволил себе расслабиться и только сейчас, после горячего душа, почувствовал, как от длительного напряжения ныло тело. Он ощущал на своем лице ее нежные пальцы, уверенные, но осторожные движения, словно она боялась причинить ему боль. Затем все прекратилось. Он услышал щелчок, с которым она закрыла аптечку, а потом шелест ткани, а когда открыл глаза, она уже сидела на его коленях и настойчиво толкала в грудь.

Он лег на спину, провел ладонями по ее бедрам и талии, без нажима обхватил груди, и тело мгновенно отозвалось знакомыми ощущениями в паху.

* * *

Под утро, лежа без сна в кровати, он в последний раз посмотрел на жену и улыбнулся. Ее волнистые волосы лежали на подушке и у нее на лице, от чего она хмурилась и смешно морщила нос во сне. Мужчина накрыл жену пледом и убрал рыжие пряди с лица. Он знал, что они попрощались, и знал, что она справится. Что бы ни случилось в конце, он не хотел, чтобы она видела его за решеткой или с пулей, застрявшей в голове.

Он подошел к шкафу, чтобы взять одежду. Удивительно, но, узнав о Джиа, она не выбросила его вещи, не сожгла их и не отдала бездомным. Одежда, словно из другой жизни, висела здесь, рядом с ее платьями и костюмами. Он провел ладонью по тканям разной фактуры и стал выбирать все, что может ему пригодиться.

Положив в дорожную сумку парадную военную форму, он наткнулся на белое поло и льняные брюки, которые однажды, пару лет назад, надевал на благотворительную игру в гольф для ветеранов войны в Персидском заливе.

Он ненавидел публичные мероприятия, но приказ посетить благотворительный гольф, организованный мэром Блэквудом, поступил из штаба от генерала. Ослушаться он не мог и завидовал сослуживцам, которые были за океаном. Он не умел играть, поэтому ходил между столиками с фуршетными закусками и шампанским и чувствовал себя неловко.

– Не играете? – К нему подошел смутно знакомый мужчина с ослепительной улыбкой и кудрявыми волосами. Внешне он напоминал херувима-переростка: слащавый, гладкое лицо, пухлые губы и длинные ресницы. Он залпом осушил бокал шампанского и протянул ему руку: – Джейми Брюэр, помощник мэра Блэквуда.

– Рад знакомству. – Он представился, вымученно улыбнулся и пожал мужчине руку.

– Жарко сегодня, не так ли?

Брюэр совершенно по-варварски задрал свое поло и вытер пот с лица. Он и сам часто так делал. Но, находясь в обществе, старался соблюдать приличия. Невольно опустив взгляд вниз, он заметил ужасного качества татуировку прямо над поясом брюк, на подвздошной кости Брюэра. Нечто графичное, отдаленно напоминающее голову собаки.

– Да, – стушевавшись, пробормотал он.

– Не скучайте, подполковник, развлекайтесь. – Брюэр подмигнул ему, ущипнул за задницу молодую девушку, проплывавшую мимо с подносом, полным бокалов. – Она очень хороша. Я уже успел проверить, – чуть тише добавил он и вернулся к игре, побежав на радостные возгласы друзей и подхалимов.

Он посмотрел вслед девчонке, и единственное желание, которое у него возникло, – отругать ее по-отечески и отвезти домой.

– Ты не останешься? – раздался за спиной хриплый ото сна голос жены. Она приподнялась на локте, прикрывшись краем пледа.

– Нет, – обернувшись к ней, покачал он головой.

– Это из-за нее?

– Из-за Джиа?

– Я не знаю, как ее зовут.

– Нет, это не из-за нее. С ней… все.

– Тогда останься, я тебя прощаю.

Он подошел к ней, сел на кровать и коснулся ее лица ладонью.

– Я люблю тебя. И никогда не переставал. Но я не должен оставаться. Не хочу, чтобы тебя зацепило.

– О чем ты?

Он сжал пальцами переносицу и зажмурился от боли, в очередной раз отметив это новое пугающее чувство: боль теперь приносила ему облегчение.

– Не могу сказать. Но я хочу, чтобы ты знала… если когда-нибудь обо мне заговорят с экрана телевизора или… еще откуда-нибудь. Я делал это ради нашей девочки. И ради тебя.

– Ты меня пугаешь.

– Поэтому я должен идти.

– Тогда не возвращайся больше. – Она легла на спину, плед сполз с ее груди. – Я не могу так.

Он вспомнил первые месяцы их родительства. Она кормила их дочь грудью. Терпела боль, трещины, раны и все неудобства ради нее. Да, ему было невыносимо больно осознавать, что их малышки больше нет. Но что насчет нее? Каково ей сейчас?

– У тебя есть деньги? – У нее всегда был доступ к его счету, и в последний раз, когда он туда заглядывал, там оставалось достаточно средств для безбедного существования до конца жизни, но что-то могло измениться.

– Уходи, – попросила она и отвернулась к стене. Ее голос дрожал, она плакала.