В день нашего знакомства Шон отвел меня в магазинчик при отеле и купил мне новую одежду – узкие черные брюки, обтягивающие платья, шелковые майки, – отстегивая хрустящие поддельные доллары из своего бумажника. Мы пообедали в кафе со шведским столом, и для затравки он показал мне, как с помощью пищевого отравления уехать из отеля, не заплатив. Когда я спросила, не придется ли менеджеру оплатить наш счет из своего кармана, Шон сказал мне, что я ничего не добьюсь в этом бизнесе, если буду переживать за каждого встреченного мной человека.

– Я приведу тебя к успеху, – сказал он. – Все будет хорошо. Теперь ты со мной.

На Гоа есть международный аэропорт, обслуживающий пакетные туры, но мы вылетели из другого терминала – пыльного, с потрескавшейся плиткой помещения, – откуда самолеты разлетаются по стране. Шон сказал проводнице, что я беременна, а когда нам не предоставили места с увеличенным пространством для ног, он очаровал ее, и она пересадила нас в первый класс. К бесплатному шампанскому Шон не притронулся. Он многое делает напоказ, хотя тогда я этого не понимала. Он не получал удовольствия от комфорта и бесплатных ништяков и весь полет провел, стоя возле туалетов. Для него облапошить кого-нибудь – дело принципа.

В Дели мы остановились в навороченном отеле, оснащенном автоматическими воротами и рентгеновским аппаратом для багажа, как в аэропорту. А еще при входе нас встречал человек с металлодетектором. Во второй вечер, за предобеденным аперитивом, Шон завел беседу с миссис Уильямс, вдовой из Техаса. Она была «без ума от Индии» и приехала сюда в восьмой раз за восемь лет. Я наблюдала за тем, как он флиртует с ней, обхаживает ее, вызывает на откровенность. Он не раскрывал свои карты, но то и дело интриговал ее, словно вскользь упоминая о своем общении с «состоятельными людьми». Когда она пересела за наш столик, он наконец сказал ей, что мы дизайнеры интерьеров и приехали сюда кое-что прикупить по заданию важных клиентов.

Миссис Уильямс сцепила руки перед собой:

«Что за важные клиенты?»

Он опустил глаза, давая ее воображению разгуляться. Кинозвезды? Королевские особы? Сладкая мука неведения. Какое совпадение, сказала она. Она сама приехала сюда с той же целью, решив, после стольких лет, переделать ранчо на свой вкус. У Шона челюсть отвисла от удивления, словно он не слышал, как она вчера говорила об этом в вестибюле. У техасской вдовы оказалась короткая память. Теперь, когда ее муж умер, она собиралась поменять всю отделку в доме. Не могли бы мы что-нибудь ей посоветовать?

«Простите. Все уже обещано другим людям». Он с заговорщицким видом закатил глаза.

Когда мы встретились за завтраком, он смягчился: возможно, нам удастся приберечь для нее пару вещиц. Двумя днями позже он показывал ей фотографии кушеток в колониальном стиле и туалетных столиков. У него были танцевальные маски из папье-маше и гигантские слоны, вырезанные из черного дерева. Картины: Бала-Кришна с куском масла, Дамаянти в лесу, Кришна и супруги. Гобелены и резные панели. Стоимость достигала тысяч долларов. Один только индо-персидский кованый латунный поднос стоил более двух тысяч фунтов. Но миссис Уильямс не могла все это получить. Разве что… ну, ох, может быть… ох, она ужасная женщина. Ладно, договорились.

Мы провели в Джайпуре несколько месяцев, провернув эту аферу шесть или семь раз. Она стала более изощренной – от фотографий мы дошли до склада с реквизитом, а еще у нас появился «оценщик». Это был очкарик по имени Адвик, железнодорожный рабочий, которого в равной степени интересовала история и быстрая подработка. Уже скоро одни только «транспортные расходы» покрывали стоимость нашего проживания в императорском люксе.

Шон понимал жадность богатых людей, потому что знал эту жизнь изнутри. Это было личное. После окончания школы он работал в семейном бизнесе по импорту и экспорту, но был пойман на растрате. Его девушка бросила его, мать от него отказалась. Он до сих пор не оправился от унижения. После этого он больше никогда не ездил домой. Ненависть обострила его инстинкты. Он научил меня распознавать легковерных людей (скучающих, одиноких, нуждающихся), составлять их психологический портрет, слушать. В тихие вечера мы играли в кости и в карты – Шон действовал быстро и сбивал с толку. Он расписал классические приемы: мошенничество с химчисткой, трюк с оброненным бумажником, фокус с разменом денег. Но больше всего он говорил о людях – их слабостях и продажности.

«Истинный мошенник не заставляет никого ничего делать, – говаривал он. – Мы не крадем. Они сами отдают».

Никто и никогда не уделял мне столько внимания. Я жила на планете «Шон» и жаждала его одобрения. Он меня оберегал. Если объект проявлял чрезмерную бдительность, он вытаскивал его на улицу, а в тот единственный раз, когда меня забрали в полицию за магазинную кражу, он приехал в участок и уже через час вытащил меня оттуда. Он мог быть строгим. Однажды я назвала его настоящим именем в присутствии полного автобуса туристов, и он в наказание побрил мне голову. Потом принес мне головной платок – красивый, из набивной ткани, – и с нежностью продемонстрировал мне, как его завязывать.

«Пригодится, – сказал он. – Ты приходишь в себя после химиотерапии. Завтра мы попробуем разыграть сюжет «Испанского узника» и собрать деньги на дальнейшее лечение. Научишься чему-то новому».

И он действительно учил меня. Я работала все лучше, оттачивала мастерство. В Барселоне я нашла нам клиентов. В Марракеше создала наш маленький бутафорский магазинчик. Наши отношения стали более равноправными. К тому времени, как мы прибыли во Францию, я убедила его выделить мне долю – двадцать процентов от заработанных денег, которые он хранил на отдельном банковском счете. Должно было стать легче, но не стало. Мы начали обманывать друг друга – по мелочи, но подленько. Он затаил на меня обиду.

Он ненавидел других людей. В конечном счете, в этом было все дело. И мне становилось все сложнее не обращать на это внимания.

* * *

Я плохо спала – лежа без сна, часами напрягала слух, пытаясь уловить движение в соседней комнате, реагируя на малейший скрип пружин кровати Шона. Может, и он прислушивался ко мне. Я покашливала, еще не оправившись до конца от легочной инфекции. Когда я все-таки уснула, мне снилось такое, что я предпочла бы не видеть. Разрозненные кадры: Шон рвет паспорт и бросает клочки в унитаз, на манжетах его белой рубашки кровь. В вестибюле мимо нас проходит в слезах девушка-экскурсовод: в ее комнату вломились и все вынесли. Взломщик оставил «подарок» у нее в кровати.

«Кто мог такое сотворить? – всхлипывала она. – Что за чудовище?»

Я проснулась вся в поту. Шторы были по-прежнему задвинуты, но в помещении было светло. Дверь между нашими комнатами была раскрыта настежь – на ковре лежал прямоугольник света. Постель Шона была пуста.

Наверное, пошел завтракать. К Раулю. Он был человеком привычки.

Я оделась, тщательно подбирая гардероб, – джинсовые шорты и короткая маечка поверх черного бикини, – и сделала такую же прическу, как у Лулу, собрав волосы в свободный пучок и прихватив их заколкой из черепашьего панциря, позаимствованной с ее шезлонга. Сейф был заперт, поэтому я не могла взять поддельные удостоверения личности или украшения, но мне они сегодня были без надобности. Я прошлась по комнате, мысленно сверяясь со своим списком. Первое правило: держи при себе все, кроме одежды, не оставляй ничего (будь то имущество или любовь), с чем не сможешь расстаться без сожаления. Ванная, гардероб, под кроватью, комод. Твои глаза начинают воспринимать вещи как фон – запросто можно что-то забыть. У меня такое было в Джодхпуре. Я оставила голубую футболку, принадлежавшую моей сестре, висеть на двери в ванной. И, разумеется, когда мы уехали, я не смогла связаться с отелем и попросить выслать ее мне. Такие ошибки не забываются.

На ресепшене дежурил темноволосый мужчина, которого я прежде не видела. С натянутой улыбкой, повернув голову немного в сторону, я быстро пошла к выходу. Я уже взялась рукой за перила, и тут он окликнул меня:

– Мадемуазель. Извините…

Я медленно повернулась. Он тер ладони друг о друга, словно втирая в них крем. Бейджик на лацкане его пиджака гласил, что его фамилия Клеман.

– Кран на вашей раковине, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Который капает. Приношу извинения за доставленные неудобства. Коллега передал мне информацию. Кто-то из персонала подойдет сегодня утром в ваш номер и взглянет на него.

Кивком он указал на лестницу, и я поняла, что дело не только в прическе. Я и глаза подвела черными стрелками, как она, в стиле «кошачий глаз». Я теперь довольно сносно говорю по-французски: тусовки с парижанами в Керале не прошли даром, не говоря уже о шести месяцах, проведенных в Марокко. Но я не видела смысла напрягаться и объяснять это ему.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо.

Меня не удивило, что она нашла к чему придраться.

На узкой улочке было жарко. Резиновые подошвы моих парусиновых туфель при ходьбе хлопали меня по пяткам. Навстречу мне шло французское семейство, их младшего ребенка было почти не видно за надувным розовым фламинго. Воздух был насыщен запахами кофе, соли и дизельного топлива, а еще чего-то неуловимо пикантного. Возле пивной в стеклянной клетке стройными рядами крутились на вертелах бледные куры.

Я пересекла дорогу и подошла к бару «У Рауля». За столами сидело лишь несколько человек – молодая влюбленная парочка да одинокий мужчина с ноутбуком. Странно, но Шона нигде не было. Я не стала заходить внутрь, вместо этого прошла по тенистой дорожке к пляжу.

Он был уже наполовину заполнен пожилыми парами на оранжевых и белых шезлонгах, молодыми семьями на цветастых полотенцах и ползающими вокруг голенькими младенцами в панамках. Какая-то женщина неуклюже балансировала на сапборде; чуть дальше от берега из воды торчали головы купающихся, покачиваясь вверх-вниз на волнах, словно тюлени. Низко над водой парили чайки. Вода сегодня поражала своей синевой: было видно, как за желтыми буйками – там, где пологое песчаное дно уступает место камням, – бирюзовый цвет переходит в темно-синий. Я вчера плавала туда и заглядывала в мутные глубины, ощерившиеся острыми выступами, где в темноте сновали рыбы и тянулись вверх кожистые водоросли.

Сухой песок приятно шуршал под ногами, солнце пригревало щеку, но с моря дул свежий ветерок. Эта смесь тепла и прохлады пробудила во мне воспоминания о первом месяце жизни в доме семьи Ормород в Гастингсе: мне вспомнился их домик рядом с широким заливом и тропинка в высокой траве, ведущая к берегу. Закрыв глаза, я прислушалась к мягкому шелесту набегающих на песок волн и шуршанию песчинок, утягиваемых ими на глубину.

Я почти никогда не оставалась одна и теперь внезапно испытала сильный трепет: меня словно ударили в грудь, и тело пронзило блаженное ощущение свободы. Мне кажется, я в тот момент подумала о Молли, ее устоявшейся и респектабельной жизни в Мордене, ее муже, ее бизнесе – стрижке собак, – ее внутреннем дворике. Может, она позовет меня в гости. Еще не поздно. Но даже в тот момент, на самом пике эмоций, я почувствовала, что радостное возбуждение начинает стихать, – как бы я ни пыталась за него уцепиться, его вытеснила тревога и ощущение собственной никчемности.

Ткань моих сандалий потемнела в тех местах, где их лизнул прибой. Тут у меня возникло ощущение, что за мной кто-то наблюдает, и я резко обернулась. У Рауля почти никого не было. Мужчина с ноутбуком не смотрел на меня – его взгляд был устремлен на воду. Чуть поодаль группа подростков играла в ракетбол, с глухим стуком ударяя ракетками по мячу и перекрикиваясь, вроде бы на итальянском. Никто из людей на шезлонгах не обращал на меня ни малейшего внимания. Одна из яхт, пришвартованных в бухте, готовилась отчалить: на корме, перегнувшись через борт, стоял человек и вытаскивал из воды якорь. Какая-то девушка в темно-синем купальнике с визгом нырнула в воду с надувного матраса. Тут из-за мыса появилась моторная лодка: прорезая воду и взбивая ее до белой пены, она сначала плыла параллельно берегу, а потом с ревом устремилась прямо ко мне. Когда она, остановившись, с выключенным двигателем покачивалась на воде, я увидела в центре палубы гордую мужскую фигуру, а на носу – женщину. Размахивая руками, она что-то кричала, но я не могла разобрать слов. Это не имело значения, потому что я уже снимала свои туфли, шорты и майку. Засунув их в рюкзак, я плотно застегнула молнию и направилась к ним – сначала вброд, пока позволяла глубина, а потом вплавь, гребя одной рукой. В другой у меня был рюкзак – я держала его высоко над головой, пока не подплыла достаточно близко, чтобы можно было перекинуть его через борт.

Когда я добралась до кормы, Лулу опустила металлическую лестницу, и я стала карабкаться вверх. Она смеялась, глядя на меня сверху вниз, и на ее лице лежала тень от козырька стильной красной кепки с надписью «Сен-Тропе».

– Ты нашла нас, – сказала она, хотя, по-моему, это они нашли меня.

– Запрыгивай, – сказал Шон, гордо стоя у штурвала.

Он бросил мне полотенце – темно-синее, пушистое, с вышитыми в уголке буквами «FYC». Я вытерла руки и ноги и, обернув полотенце вокруг талии, присела на резиновый бортик. Он оказался таким твердым, словно был литым, а не надувным. На меня внезапно навалилась усталость, и почему-то захотелось плакать.

– Классно он придумал? – Лулу развалилась на мягком сиденье в кормовой части лодки, раскинув руки в стороны и вытянув ноги перед собой. Она явно наслаждалась роскошью и старалась произвести эффектное впечатление. – Это «Темпест 800». Ему дали в прокате более крутую модель, чем он заказывал.

– Отличная идея, – сказала я.

Думаю, Шон прочесывал порт, пока не нашел лодку с ключами в замке зажигания: иногда владельцы просто бросают их так и уходят. А может, с официальным видом прохаживался по причалу в ожидании какого-нибудь торопыги, который в спешке примет его за парковщика и бросит ему ключ. Может, ему и на чай дали.

На нем были незнакомые мне солнечные очки – черные, закрытые по бокам, дорогие. Наверное, нашел их у замка зажигания. Не такие симпатичные, как те «Рэй-Бен», которые он подрезал в Барселоне. Но я думаю, ему приятно их носить: они дают ему возможность притвориться кем-то другим. Такой шанс он ни за что не упустит.

– Ладно, поехали! – воскликнул Шон.

Он выглядел блистательно, как и подобает победителю. Может, зря я в нем сомневалась.

Отдав честь, он расправил плечи и завел мотор. Развернув лодку, с шумом пронесся между бакенами и по диагонали устремился из естественной гавани в открытое море. Суша позади нас все сильнее уменьшалась в размерах, Сент-Сесиль превращалась в ровный ряд низких строений на фоне массивных холмов – более высоких, чем кажется вблизи. Их поросшие деревьями и усыпанные виллами склоны тянулись вверх – вверх и вдаль, сливаясь на высоте в огромный лоскут темно-зеленого бархата.

Шон поддал газу.

Я схватилась за поручень, а может, и вскрикнула. Или это Лулу кричала? Ее волосы теперь свободно струились по ветру, а красная кепка кувыркалась в пене у нас в кильватере, и именно ей предназначались его следующие слова:

– Не волнуйся! Я знаю, что делаю! – проорал он. – Твоей жизни ничего не угрожает.

Шон еще немного прибавил скорость – нос взмыл вверх, корма опустилась, и лодка, подпрыгивая на волнах и едва касаясь поверхности воды, полетела вперед. Оглохнув от рева двигателя, с солеными брызгами на лице и спутанными волосами, я цеплялась обеими руками за ближайший поручень. Море неслось нам навстречу, волны вздымались и расступались, пускаясь в галоп, словно белые лошади, по обе стороны от катера. Тонкая полоска суши осталась далеко позади, а впереди замаячил темный силуэт острова, похожий на спящего динозавра. Закрыв глаза, я подставила лицо ветру и позволила радостному возбуждению овладеть мной. Я забыла о Лулу. Забыла о своем страхе. Я подумала, что он дарит мне этот день в качестве извинения. Он сделал это для меня.

Через двадцать минут волны разгладились, море успокоилось. Вдали, на высоком мысе, показался маяк, а перед ним – ряд узких бухточек и небольших пляжей, и несколько яхт, стоящих на якоре со свернутыми парусами. Шон сбросил газ, и пару-тройку минут мы медленно плыли вдоль берега. Потом, кивнув самому себе, он направил катер в расселину между невысокими утесами.

Вода внизу утратила цвет, а столбы света, падая вертикально вниз, освещали морские глубины. Теперь, когда мы укрылись от ветра, воздух стал неподвижен. Перегнувшись через борт, я водила пальцами по воде и смотрела вниз, на песчаные дюны с вкраплениями каменистых выступов, покрытых водорослями, и снующую туда-сюда рыбу. Замедлив ход, лодка начала покачиваться на волнах. Шон заглушил двигатель, и внезапно стало очень тихо. Было слышно, как скрипит якорь и шелестит тент. Шон ходил по палубе и инструктировал Лулу. Я продолжала стоять, перегнувшись через борт и наблюдая за тенью лодки на песке, которая то расширялась, то сжималась. Пусть она все делает, сказала я себе. Пусть работает.

– Вот так, – сказала Лулу, укрывшись от солнца под навесом, когда Шон спустил якорь. Вид у нее был уставший, глаза утратили блеск, а щеки покраснели. Ее футболка потемнела от пота, ко лбу прилипло несколько прядей волос. Я задалась вопросом, не пожалела ли она о том, что пришла.

Шон указал рукой на маленький, изогнутый дугой песчаный пляж в обрамлении каких-то обломков, с несколькими упавшими от ветра деревьями, грудой камней и полным уединением.

– Пойдет?

Он не сводил с меня глаз, пока я не кивнула. Развернув полотенце, я перекинула ноги через борт и солдатиком прыгнула в воду. Мое тело погрузилось в холод как в футляр; я немного побарахталась, привыкая, потом перевернулась и легла на спину.

Я ждала, что они ко мне присоединятся, а когда этого не произошло, поплыла к берегу. Песок уступил место мелким острым камням, из щелей тут и там торчали жуткие черные иголки. Я как-то наступила на морского ежа – в Испании, когда мы занимались продажей фальшивых таймшеров, – и больше что-то не хотелось. Поменяв направление, я поплыла обратно в сторону лодки. Немного приблизившись к ней, я зависла на одном месте, перебирая ногами и наблюдая за ними. Они сидели рядом на заднем сиденье. Ее рука лежала на подушке, а он развернулся к ней всем телом. Сейчас его глаза были скрыты за очками, футболку он снял, демонстрируя широкую загорелую грудь. Лулу казалась худенькой и бледной на его фоне, плечи у нее были костлявыми. Она повернула голову и уставилась на меня; пару секунд ничего не происходило, но потом она помахала мне свободной рукой. Шон тоже взглянул на меня, но сделал вид, что не замечает.

Через минуту он поднялся на ноги. Лулу свесилась с кормы, а он подошел к штурвалу.

Я ощутила вибрацию двигателя еще до того, как услышала звук: казалось, низкое урчание доносится не с поверхности воды, а с самого дна. Крепко взявшись за штурвал, Шон обернулся и посмотрел на меня поверх плеча. Я ощутила мокрый шлепок на щеке и тут же едва не задохнулась: соль обожгла мне гортань. Я закричала и начала плыть – голова задрана слишком высоко, в глазах туман, солнце слепит, мозг занят мыслями о камнях и морских ежах. Потом я опустила ноги и проводила лодку взглядом. По мере того как она превращалась в маленькую точку на горизонте, паника сменилась гневом и всплеском ярости.

– Пошел ты! – заорала я и, подгребая руками, закружилась вокруг своей оси. Я ощущала сопротивление воды, видела рябь, расходящуюся от меня в стороны. Я была точкой в бескрайней синеве.

Как-то ночью в Марракеше он подошел к моей постели и сказал мне, что на улице моя сестра и ей нужны деньги на такси. Я сунула ему наличку – все, что у меня было, – и быстро накинула на себя что-то из одежды. Но когда я спустилась и вышла из дома, улица была пуста – ни такси, ни Молли, ни Шона.

«Это была шутка, – сказал он наутро. – Просто небольшой прикол».

Это было наказание, игра мускулами. Я тогда заикнулась о том, что хочу от него уйти, и он продемонстрировал мне, что знает мои слабые места.

Сначала послышалось жужжание, гул, потом звук стал более низким и утробным. На другом краю бухты к берегу причаливало еще одно судно – красивая яхта с людьми, загорающими на крыше, и орущей на всю округу музыкой. Вдруг несколько волн ударили меня по лицу. Я резко обернулась: лодка неслась прямо на меня – Шон едва успел ее остановить.

Он крикнул:

– Мы плохо закрепили якорь! Решили попробовать еще раз.

Тогда, в Барселоне, я отомстила ему несколько недель спустя. Однажды за обедом я открыла ему свое сердце – сказала, что люблю его. Я наблюдала за его лицом, где тщеславие боролось со здравым смыслом и победило. Когда он тем вечером потихоньку пробрался в мою комнату с бутылкой шампанского и упаковкой презервативов, я смеялась до упада.

Сейчас я смотрела на него снизу вверх, пытаясь испепелить взглядом.

– Ты хотел меня напугать, – сказала я.

– Поверь мне, если бы я действительно хотел, – сказал он, – я бы придумал что-то получше.

Он перегнулся через борт, чтобы вытащить меня. Морщины на его скулах стали заметнее, из-под верхней губы показались клыки.

Лулу накрывала стол для пикника, сжимая коленями бутылку розового вина. Я потрясла ладонями, стряхивая с рук воду, потом вытянула полотенце из-под блюда с фруктами – из него выпал нектарин и покатился по палубе.

Мы ели дорогую мясную нарезку и оливки из банок. Я вспоминала сэндвичи с кетчупом, которые мы с Молли брали с собой на отдых. Сегодня никаких сэндвичей не было. Все из-за аллергии Лулу. Это была не просто непереносимость, а нечто более серьезное. «У меня целиакия. Кроме шуток, пшеница реально может меня убить». Потом я читала книгу. Мне было плевать, что это не в духе моего персонажа. Я хотела, чтобы Шон знал, что он меня вынудил, что это было следствием его выходки с лодкой.

Ему это не понравилось.

– Книжный клуб, – сказал он, закатив глаза. – Ей вечно прилетает, когда она не читает нужную книгу.

– О боже, бедная Элли, – сказала Лулу. – Нет ничего хуже книжных клубов. Тебе не только приходится читать книгу, но ты еще и обязана составить о ней какое-то мнение. Боже мой, о чем она хоть? – Она наклонилась ближе, чтобы прочитать заднюю обложку. – Троянцы? Что за ерунда?

Я пыталась сосредоточиться, но ее болтовня этому не способствовала. Она много говорила, но ее речь казалась домашней заготовкой, оторванной от мыслительного процесса и напичканной шаблонными фразами.

– Ноттинг-Хилл, – сказала она. – Он уже не так крут: фильм положил этому конец.

И еще:

– Сельская Франция – конечно, она почти вымерла. – Она плавно переходила от обсуждения экспериментальных театров к собственническим наклонностям своего бывшего. – Если Тодд не может меня найти, он звонит моим друзьям, чтобы спросить, где я.

Я подняла глаза от своей книги:

– Этот Тодд, кажется, и шагу тебе не дает ступить.

Она засмеялась, дернув голым плечом.

– Если честно, мы были очень близки. Это стало как-то слишком. Мне нужно было личное пространство. Ну, я не говорю, что между нами навсегда все кончено, просто я хочу попробовать пожить по-другому. Приключений хочу, понимаете?

Я вернулась к своей книге, а разговор то стихал, то разгорался вновь: отели, где ей бы хотелось остановиться, дома, что она мечтала купить. Я задавалась вопросом, успевает ли Шон за ходом ее мысли, ее бесконечных бессмысленных высказываний на самые разные темы: лучшие шоу на «Нетфликс», ее любимые лыжные трассы, где бы она хотела жить, если бы могла выбирать все, что душе угодно.

– Элли чувствует себя как дома где-нибудь на задворках индийских трущоб, – сказал Шон. – В каком-нибудь клоповнике без вайфая.

Я подняла взгляд от книги.

– Мне нравится простая жизнь, – сказала я.

– Это потому, что у тебя нет выбора. Не то что у Лулу: у нее есть нормальная работа, а ты ни на одной удержаться не можешь.

– Я могу найти нормальную работу.

Он громко рассмеялся, глядя на Лулу и как бы приглашая ее присоединиться.

– Можно подумать, – сказал он.

Я внезапно разозлилась:

– Я могла бы удержаться на работе. Конечно, если бы захотела.

Он перестал смеяться:

– Ты даже готовить не умеешь.

– Умею, – сказала я. – Не забывай, я училась готовить пасту.

– Тебе не хватает упорства, – сказал он. – Ты бы и недели не продержалась.

Мне хотелось ударить его.

– Продержалась бы.

Лулу улыбалась, переводя взгляд с него на меня и обратно.

– Дети, дети, хватит, – сказала она.

Тогда Шон переключился на другую тему и принялся рассуждать о политике его фирмы в отношении отпусков: как все обязаны брать большие отпуска, чтобы в их отсутствие стало понятно, не занимались ли они какими-то мутными делишками.

– И вот теперь, когда в моем распоряжении целых две недели, я хочу поехать на Корсику, взять яхту в аренду. – Он встретился со мной глазами. – Только вообрази себе эту картину: морские волны бьются о борт лодки, парус хлопает на ветру, дельфины резвятся у нас в кильватере. Представляешь, как тихо будет ночью, какие потрясающие места ты для себя откроешь.

Вообрази это. Представь то. Он вовлекал меня в разговор, напоминая мне, что мы команда.

Окунув палец в вино, он брызнул им в меня.

– Но моя маленькая сестренка отказывается играть в эту игру.

– Ага, можно подумать, из этого что-то выйдет, – сказала я, закрывая книгу. – Две недели вдвоем с тобой на каком-то крошечном двухместном корыте. Да у нас через день до драки дойдет.

Лулу откинулась на спину, опираясь на локти, и подставила лицо солнцу.

– Боже мой, Корсика. Нет ничего прекрасней. Если честно, я просто сдохну, если буду целыми днями торчать в каком-то доме в горах и готовить.

Мы оба промолчали в ответ, чтобы до нее самой дошел смысл ее слов. Я снова неожиданно для себя задумалась, каково это – быть такой, как она, отвечать за других людей, вести обычные дела. Шон ошибался. Я могла бы удержаться на нормальной работе. Я бы справилась.

Лулу покончила с вином, и Шон извлек откуда-то большой косяк: подозреваю, он нашел его уже скрученным на катере. Она взяла его почти за самый кончик большим и указательным пальцами и, плотно сжав его губами, затянулась. Когда она передала самокрутку мне, я сделала вид, что вдыхаю дым.

Спустя какое-то время она сказала:

– Я хочу сказать, боже мой, эта тупая сука развалится, что ли, если будет сама себе готовить?

Потом мы медленно вырулили из бухты в более неспокойные воды. Под шелест тента на ветру обогнули еще один скалистый мыс и подплыли к прожаренному на солнце островному порту, где у воды расположились симпатичные розовые здания с синими жалюзи, несколько пальм и пара кафе. Вода искрилась на солнце. Яркий свет бил в глаза. Шон направил катер к свободному месту на конце первого пирса. Лулу выскочила на пирс, чтобы помочь ему с канатами. Он выкрикивал инструкции, она что-то кричала в ответ – они раздражались друг на друга как типичная пара любителей прогулок на катере. Я убирала вещи обратно в нишу под задними сиденьями. Она была до краев заполнена вещами настоящего хозяина – там были очередные пушистые полотенца, пластиковые бутылки с водой, лосьон от солнца и несколько пар шлепанцев, в том числе маленьких, для детей. При виде них у меня сдавило грудь, словно я проглотила что-то слишком холодное. Мне вдруг стало тоскливо, а я так и не научилась справляться с этим чувством.

Мы присели за столик у входа в кафе. Оттуда можно было разглядеть неприступные белые стены роскошного отеля, стоящего на мысе, и эти двое гадали, за сколько там можно снять номер на одну ночь. Чуть позже Лулу вернулась к разговору о яхте.

– Сколько человек она вмещает – яхта, которую вы хотите арендовать?

– Только двоих. – Шон наморщил нос.

– Слишком маленькая, – сказала я, обращаясь к нему. – Я тебе об этом постоянно твержу.

Она терла мозоли на ладони.

– Значит, еще одного нельзя втиснуть?

Шон щелкал пальцами, привлекая внимание официанта.

– Нет, если только арендовать лодку побольше.

– А сколько нужно будет доплатить?

– Слишком много. – Я поставила ногу на перекладину ее стула.

– Я загуглю. – Она взяла в руки телефон, а потом положила его обратно, когда пришел официант. – Интернет не ловит.

Шон взглянул на меня, слегка изогнув брови: «Как удачно».

Приняв у нас заказ – три больших кофе со сливками, – официант игриво спросил, не сестры ли мы с Лулу.

Лулу воскликнула:

– Нет! – И сделала такое лицо, словно ее это оскорбило.

Вынув из кармана шорт пластиковую зажигалку, Шон щелкал крошечным металлическим колесиком, потом встряхивал зажигалку и щелкал снова: ему никак не удавалось заставить ее работать. Поджигать было нечего, ему нужно было просто чем-то занять свои руки. Я-то знаю, что у него это верный признак напряжения.

Перед нами два маленьких мальчика, перегнувшись через парапет, тыкали воду палками. Лулу какое-то время не сводила с них глаз, потом сцепила руки и сделала глубокий вдох.

Затем, глядя на Шона из-под ресниц, выпалила:

– Что, если я забью на эту работу? Ну правда, я такие деньги в городе на одном корпоративе могу заработать. Я весь год крутилась как белка в колесе – то одно, то другое. Моя подруга Пиппа как-то сказала мне… она сказала: «Лулу, ты трудоголик. Ты никогда не отдыхаешь». Так, может, стоит хоть раз поставить себя на первое место? Я понимаю, что большая лодка обойдется дороже, но если я, ну… поучаствую? Я никогда не была на Корсике, и это будет весело, правда ведь? То есть, Элли, ты бы поехала, если бы с вами был еще кто-то, чтобы вас разнимать? Обещаю быть всегда на твоей стороне. Давай, соглашайся. Поедем вместе!

– Ну не знаю… – ответила я.

Шон сказал:

– Это очень мило с твоей стороны, но цены кусаются. Там куча скрытых расходов – страховка, дизельное топливо, портовые сборы… Я еще не просчитывал все досконально, но… в несколько тысяч встанет. Может, тысяч пять… или десять. Боже, ты прелестна. – Он воззрился на нее, словно был поражен ее красотой, как внутренней, так и внешней. – Ты бы правда поехала?

– Да. И я могу себе это позволить. – Сияя, она переводила взгляд с Шона на меня и обратно. – Ну так что?

Я пожала плечами и подняла руки в знак капитуляции.

– Похоже, я в меньшинстве.

– Хорошо. Значит, решено. Скажу ей прямо сейчас. – Вынув телефон из сумки, она начала печатать, бормоча себе под нос: – Простите, что подвожу вас в последний момент. Кое-что случилось… неотложное… личные причины… с наилучшими пожеланиями, нет, с уважением, Лулу. Вот. Отправлено.

Она вскинула руки, вытянув их вертикально над головой, как человек, готовящийся ухнуть вниз на американских горках.

– Вот черт! – воскликнула она так громко, что на нее обернулась сидящая за соседним столиком женщина. – Не могу поверить, я только что реально это сделала. – Она понизила голос: – Ощущения бесподобные.

Шон со смехом сказал:

– Ты сумасшедшая.