Я достал из шкафа несколько складных стульев и расставил их. Черри позволила мужчине в рубашке с аллигаторами занять почетное клиентское кресло. Мы с ней уселись на раскладных стульях у стены. Феликс устроился за своим столом.

Я пригляделся к нашему гостю.

Он был довольно стар. Нос крупный, как и голова, – лысая голова, за исключением жидких прядей вокруг висков, напоминавших коричневое кольцо внутри давно не чищенного унитаза. У меня сложилось впечатление, что коричневый цвет придавала его волосам краска. По мне, так если у вас осталось три волосины, а вам уже за пятьдесят, то лучше дать им поседеть или напрочь сбрить. Кожа на лице мужчины выглядела так, словно он провел слишком много времени в сушилке для белья.

Пакет был завернут в крафтовую бумагу. Затащить его наверх было для мужчины все равно что ослику со сломанными ногами пытаться вскарабкаться по смазанной маслом детской горке. Когда гость уселся, кожа на его руках заколыхалась, как ткань слишком свободного костюма. Если бы хоть одна из косточек этого мужчины сломалась, он бы, наверное, рухнул как подкошенный.

Старик тяжело дышал. Ноги его дрожали. Даже аллигаторы на рубашке казались усталыми и выглядели так, словно предпочли бы, чтобы их покормили с рук.

Феликс убрал револьвер в ящик стола. Затем нажал на кнопку рядом с зуммером открытия входной двери. Мы услышали, как щелкнул дверной замок на самом верху.

– Приватность, – сказал Феликс. – Чтобы я ненароком не убил кого-нибудь сегодня.

– Нам только что нанесли неприятный визит в связи с одним из дел Феликса, – подхватил я, не пускаясь в дальнейшие объяснения.

После этого мы встали и представились мужчине, который уже расслабился в кресле для посетителей. Мы пожали друг другу руки. Я был страшно рад вернуться к рукопожатиям: сам себе удивлялся, насколько сильно скучал по ним в период разгула ковида.

– Черри рассказывала мне о вас обоих, – заговорил Гровер.

– Да-да, конечно, – сказал я, и мы с Черри снова уселись и приготовились слушать.

– Я давно знаю Гровера, – сообщила Черри.

– В юридических вопросах мы с ней не всегда стояли по одну сторону, – заметил Гровер. – Но мне всегда доставляло удовольствие слушать ее выступления в зале суда. Знаю, прозвучу старомодно и воук-полиция[17] может отправить сюда парашютный десант и выпороть меня, но я все-таки скажу: я всегда был не против посмотреть на нее лишний раз. Отрадное для глаз зрелище.

– Это правда, – сказала Черри. – И я защищала только невиновных.

– Мгмм. – Гровер искоса глянул на нее.

– Мы беспокоимся о Мэг, – сказал я. – Полагаю, ее предыстория вам уже известна?

– Да, – ответил Гровер. – Черри рассказала мне. – Он достал из кармана рубашки темный носовой платок и вытер лоб. – Чем конкретно помочь вам, я не знаю, но прояснить что-то в целом мне, возможно, удастся. Видите ли, я, скажем так, инсайдер.

– Мы наслышаны, – вставил Феликс.

– Я был членом «Пончикового легиона». Сами себя они так не называют – так кличет их кое-кто в городе. Я к этому еще вернусь. Наберитесь терпения, и я преподнесу вам всю эту энчиладу[18] с подливкой и гарниром из упрелой ахинеи. А на десерт у нас будет пончик. В течение почти пяти лет мой рассудок был помрачен. Я был сам не свой – разочарованный, подавленный, сбитый с толку, затем наконец счастливый, когда все-таки разобрался в себе и будто заново родился. Впрочем, не совсем так. Я стал счастливее, но не стал бы пускаться в пляс и горланить песни об этом, даже если бы мог. Также стоит упомянуть, что за эти пять лет я не съел ни единого пончика.

Я понятия не имел, к чему он это все, но терпеливо помалкивал.

– В ту пору, когда я был членом «Пончикового легиона», все происходящее казалось вполне логичным. Теперь же у меня такое ощущение, будто я жил в комиксе. Моя жена, царство ей небесное, – она так до конца и не освободилась от культа. Я никому не рассказывал о том, что собираюсь поведать вам. То есть – любой, у кого работает хотя бы половина мозга и кто знает о культе, может догадаться об их делишках, но говорить вслух – все равно что стягивать трусы принародно. Раньше мне было слишком неловко рассказывать об этом в подробностях. Как будто сам выставляешь себя придурком. Притом я-то считал дураками всех остальных, а на поверку вышло, что шутовской колпак как раз на моей башке.

Тогда, в пятидесятые, в годы моего детства, старый Эзра Бэкон был фермером и владельцем ранчо, а по выходным проповедовал в баптистской церкви. Так вот, он заявил, что однажды зимой искал заблудившуюся корову и увидел какие-то огни. К его чести, многие в ту ночь видели, как по небу пронеслось что-то светящееся. В местной газете несколько дней писали об этом событии – самом интересном с тех пор, как городской банкир сбежал со своей секретаршей и всеми ценностями банка. Обнаружили банкира в Мексике – без денег и без секретарши. Деньги так и не вернули, а о секретарше больше никогда не слышали. По слухам, она где-то в Эквадоре. Я рассказываю вам об этом, чтобы дать понять, насколько редка и волнующа – была и остается – хоть какая-никакая новость в Мэйтауне. Думаю, это отчасти объясняет, чем же некоторых людей завлекла эта история с летающими тарелками. Им все постыло, им скучно, они чувствуют, что жизнь их заурядна и лишена сказки. Это лично моя теория, потому что именно так чувствовал я сам.

– Я бы сказал, достаточно проницательная теория, – заметил Феликс. – Продолжайте.

– Плюс к тому в пятидесятые наблюдался настоящий бум летающих тарелок. Как сейчас. Куча научно-фантастических фильмов о космических пришельцах и всяком таком. В любых замеченных в небе объектах люди видели корабли, набитые маленькими зелеными человечками. Так вот, рассказывают, что Эзра Бэкон стоял на пастбище возле леса, любовался ночными звездами и тут вдруг увидел несущийся по небу яркий светящийся объект. Бэкон утверждал, что объект врезался в землю. Мол, был страшной силы удар, от пламени у него сгорели брови и скрутились волосы, выбивавшиеся из-под шляпы. Жар в нескольких местах прожег рубашку и немного опалил кожу. Якобы даже на лице волдыри вылезли.

Когда пламя улеглось, а дым почти рассеялся, Эзра подошел к воронке, которую «это» оставило в земле. Не забывайте, что пастбище занимало около сотни акров. Эзра тогда владел примерно пятьюстами акрами земли. Впоследствии площадь сократилась до трехсот: появилась необходимость оплачивать некоторые расходы на строительство и тому подобное.

Воронка, образовавшаяся от удара, была довольно глубока и площадью около пяти акров. Эзра увидел, что в ней светится что-то большое и блестящее. Разглядеть он смог только часть, потому как все остальное было покрыто грязью. Он подумал, что это, должно быть, метеорит. Из воронки все еще сильно пыхало жаром, и позже Эзра рассказывал, что если бы простоял там слишком долго, то запекся бы, как рождественский окорок. Потом он якобы немного отошел к краю леса, заглянул в воронку и тут-то затрепетал, преисполненный благоговения. Внизу оказалась одна из тех летающих тарелок, о которых он прежде слышал. Похожая на ту, что, по слухам, разбилась в Нью-Мехико.

– Розуэлл? – спросила Черри.

– Ну да. Серебристая, блестящая и при этом на вид целехонькая и вовсе не маленькая. Эзра отправился домой и рассказал об увиденном жене, а наутро она сама пошла поглядеть на эту невидаль. Из воронки уже не несло жаром – все остыло. Рассказывают, его жена вот сразу же почувствовала «это». Как будто что-то заговорило с ней издалека, как по плохой телефонной связи с помехами и шипением статики, – голосом, полным отчаяния. Я, ясное дело, говорю про старые телефоны, которые были у нас в те времена. Вы, возможно, еще слишком молоды и не знаете о таких. Эзра хотел позвонить властям и вызвать кого надо, но вдруг почувствовал, что не должен этого делать. В ту ночь, по его словам, небо затянули темные тучи и разразились таким ливнем, что и водяная змея потонула бы, – настолько сильным, что вода растекалась по полям, по лесу, и разлив достиг аж его порога, а дом-то его стоял на высоком холме. Не тот дом, что у него нынче, а тот, что был тогда. Сарай, стоявший ниже под холмом, смыло. Рассказывают, что, когда люди смотрели в окно, они все равно что выглядывали из иллюминатора Ноева ковчега. Словно моря и океаны соединились со всеми ручьями, озерами, реками, прудами, колодцами и родниками и покрыли водой всю Землю. Я так подробно рассказываю, потому что Эзра написал обо всем в книге, которую назвал «Библия летающей тарелки». Умереть не встать, а? «Библия летающей тарелки»! Я, просто когда произношу это вслух, уже чувствую себя идиотом.

– Воздержимся от оценок, – попросил Феликс. – Продолжайте.

– К полудню земля оставалась очень влажной, но вода ушла – либо отступив от высот, либо впитавшись в почву. Некоторые из животных Эзры плавали на поверхности, как надувные игрушки, оставшиеся в бассейне после вечеринки. Дохлые, разумеется. Эзра подогнал свой грузовик к воронке, оставшейся после взрыва, – ну, или настолько близко, насколько удалось подъехать. Часть пути ему пришлось пройти пешком через лес и зайти под другим углом, потому что почва оставалась влажной и местами топкой. Заглянув в воронку, он увидел, что она полна воды, а когда поздно вечером опять вернулся, вода почти вся впиталась в землю. И он увидел: что-то торчит из грязи, полностью покрывавшей «это». Он сходил домой за лопатой и стал копать. За несколько месяцев счистил грязь и наконец разглядел, что именно она скрывала. Космический корабль. Эзра и предположить не мог, что это могло быть чем-то иным. Большой, блюдцеобразный, блестящий, как новенькая монетка.

Гровер умолк, явно утомившись. Он снова вытер вспотевший лоб носовым платком.

– Не хотите бутылочку воды? – спросил Феликс.

Гровер кивнул. Феликс открыл стоявший за столом небольшой холодильник в стиле «походник». Он был полон: пластиковые бутылки с водой и связка бананов. Феликс вытянул по бутылочке для каждого из нас и передал их по кругу. Бананы не предлагались.

Гровер долго боролся с пробкой своей бутылки, но в конце концов одолел ее и торопливо отпил, как человек, умирающий от жажды. Руки его дрожали.

– Эзра несколько раз ходил посмотреть на тарелку и вот однажды разглядел на ее боку отверстие – как будто сдвинули потайную панель в стене. Отверстие находилось на одном уровне с землей. Эзра сказал, что спустился в отверстие и очутился внутри тарелки: там царила приятная прохлада, мерцали огоньки, и внутреннее пространство аппарата казалось больше, чем могло быть на самом деле. Эзра заметил своего рода лифты, и в них можно было заглянуть. Не потому, что они были стеклянными или из прозрачного пластика, а потому, что на корабле можно было смотреть прямо сквозь них. Это самое близкое объяснение, которое мог дать Эзра. Он сказал именно так. «Можно смотреть прямо сквозь них». Эзра бродил по кораблю, осматривая его, и огоньки мигали все ярче. Довольно скоро перед ним оказалась стена. Он вдруг ощутил в себе непреодолимое желание пройти сквозь нее – и сделал это. По его словам, он чувствовал, будто в корабле присутствует что-то, что побуждало его узнать больше, подталкивало к исследованиям: сам корабль предоставлял любому, кто находился внутри, эти возможности.

Начинало сильно смахивать на историю о том, как Хэл Джордан заполучил кольцо силы и зарядную лампу и стал Зеленым Фонарем[19]. Но я воздержался от того, чтобы озвучить эту мысль.

– И вот он приходит в помещение, залитое светом, и свет движется, и было в том свете что-то такое… не поддающееся определению. Не какой-нибудь там маленький зеленый человечек или долговязое существо с гладкой головой и большими глазами. Ничего подобного. Эзра писал, что скорее чувствовал, чем видел. Как будто от стен отделялось что-то вроде проекций. Не шестерни, не ручки или кнопки, а беспорядочные на вид конструкции, предназначенные для чего угодно, только не для человеческих рук. Штуковина, рассказывал Эзра, меняла формы. Сначала это был туман, а потом уже не туман. Он не мог толком описать, что именно видел. По его словам, увидев это существо, он почувствовал, что голова буквально разрывается от информации: на него вдруг снизошло откровение. Он так прямо и сказал: «Вдруг снизошло откровение». И с того самого момента, по его же словам, он перестал быть баптистом.

Я почувствовал, как по спине бегут мурашки.

– Он сказал, что просто понял, и все.

Гровер сделал паузу, еще немного потрудился над бутылкой воды и с неохотой оторвал горлышко от губ. На мгновение показалось, что он закончил свой рассказ и начинает подумывать о легком обеде и долгом сне у себя дома.

– Понял – что? – спросил Феликс.

– Понял, что то, что он не мог идентифицировать, было инопланетянином, тело которого умирает, а душа – нет. И что он, Эзра Бэкон, избран для того, чтобы носить эту душу на манер трико и стать проповедником пришельцев-инопланетян.

«Ну да, – подумал я, – проповедник прибыли ради».[20]