Двадцать третьего ноября 1407 г. в Париже произошло ужасное событие: группа неизвестных лиц поздно вечером атаковала кортеж Людовика Орлеанского, родного брата французского короля Карла VI. Герцог погиб на месте: ему проломили голову, отрубили левую кисть и сломали правую руку[1]. Столь жестокое преступление, к тому же совершенное в отношении принца крови, не могло остаться незамеченным, уголовное расследование по нему началось в тот же день, и уже 25 ноября прево столицы Гийом де Тиньонвиль был вызван на заседание королевского совета. Однако еще до того, как чиновник приступил к докладу, Жан Бесстрашный, герцог Бургундский, отозвал в сторону своих дядьев Людовика Анжуйского и Жана Беррийского и признался им в том, что именно он «по наущению дьявола» приказал убить Людовика Орлеанского[2]. На следующий день, не дожидаясь нового заседания королевского совета, Жан покинул Париж и укрылся в своих владениях во Фландрии[3].
Новость о том, что герцог Бургундский оказался заказчиком убийства своего двоюродного брата, мгновенно облетела Париж[4]. Она показалась горожанам абсолютно невероятной, поскольку многие из них знали, что долгое время враждовавшие друг с другом принцы буквально накануне торжественно помирились, поклявшись в «искренней любви и братской дружбе» (bon amour et fraternité), и скрепили договор совместным обедом у Жана Беррийского в Нельском замке [Coville 1974: 384–387].
Однако в словах самого герцога Бургундского никто, по всей видимости, не сомневался, а потому именно против него был подан судебный иск, с которым вдова Людовика Орлеанского Валентина Висконти обратилась к Карлу VI, добиваясь от него обещания примерно наказать убийцу мужа [Guenée 1992: 185, 203–208]. Тем не менее данное обещание осталось невыполненным: 8 марта 1408 г. в присутствии наследника престола, членов королевской семьи и придворных Жан Пти, доктор теологии, профессор Парижского университета и советник Жана Бесстрашного[5], огласил составленное им «Оправдание герцога Бургундского», в котором обвинил Людовика Орлеанского в тирании и намерении завладеть французским престолом[6].
В действительности, как известно, существовало три различных документа, извиняющих действия Жана Бесстрашного. Первый из них был составлен Симоном де Со, канцлером герцога, уже в декабре 1407 г. и тогда же зачитан им в Генте, где собрались члены семьи и приближенные герцога. До нас этот текст, к сожалению, не дошел, однако, возможно, он послужил основой для второго варианта «Оправдания».
Еще один текст, также не дошедший до наших дней, писался уже группой авторов, в которую, помимо Симона де Со, входили Жан Пти, Андре Котен, Николя де Савиньи, Пьер де Мариньи и Гийом Эври — советники Жана Бесстрашного. В первой половине января 1408 г. их совместное заявление было заслушано в Амьене на встрече герцога с его дядьями Людовиком Анжуйским и Жаном Беррийским, согласившимися стать посредниками между ним и королевской семьей. По мнению Альфреда Ковиля, главным автором этого сочинения являлся Жан Пти, а потому именно ему Жан Бесстрашный поручил создание последнего, третьего «Оправдания», которое и было зачитано во дворце Сен-Поль в Париже[7].
Трактат Жана Пти получил огромную известность: до нас дошло 15 его рукописей[8], две из которых являлись парадными и были, по всей видимости, заказаны герцогом Бургундским для себя лично и для членов его семьи [Coville 1911: 72–77][9]. И хотя полный текст «Оправдания» до сих пор остается неизданным, историки обращаются к нему регулярно, исследуя предложенные в нем политико-правовые обоснования убийства герцога Орлеанского, среди которых прежде всего выделяют его склонность к тираническому управлению страной, т. е. попытку полного отстранения Карла VI от власти[10].
Истоки этих идей специалисты предлагают искать в самых различных сочинениях более раннего периода. Так, Люси Жоливе обратила внимание на трактат Колюччо Салютати «О тиране», написанный в 1400 г. и получивший известность не только у итальянских, но и у французских гуманистов [Jollivet 2018: 92]. Алан Маршандис высказывал предположение о сильном влиянии на Жана Пти «Хроники» Жана Фруассара [Marchandisse 2008: 88]. Наконец, Бернар Гене, наиболее подробно изучивший вопрос заимствований, настаивал, что в определении тирании — безусловно, главной темы всего трактата — легко различимы следы влияния Аристотеля, Григория Великого и Бартоло да Сассоферрато [Guenée 1992: 192–194].
Интересно, что вне внимания исследователей до сих пор оставался один из важнейших для Жана Пти авторитетов — Иоанн Солсберийский, который был не только назван в «Оправдании» по имени: здесь приводилась обширная цитата из «Поликратика» (1159 г.), касавшаяся убийства тирана и законности подобного насильственного акта[11]. И хотя, как справедливо отмечала Фредерика Лашо, в трудах авторов эпохи позднего Средневековья, уже знакомых с «Политикой» Аристотеля, достаточно сложно вычленить идеи их европейских предшественников, рассуждавших о тирании [Lachaud 2014: 408–410], многие положения Жана Пти позволяют, на мой взгляд, с уверенностью утверждать, что именно «Поликратик» оказал на советника герцога Бургундского самое серьезное влияние.
Тесная связь между двумя трактатами заметна прежде всего по тому, какое внимание в «Оправдании» уделялось проблеме распущенности и разврата, царящих обычно при дворе правителя. Именно похоть Жан Пти объявлял первейшей причиной любого зла[12], именно она, с его точки зрения, подталкивала человека к отказу от истинной католической веры и заставляла предаваться запретным магическим практикам[13]. Вместе же похоть и склонность к занятиям колдовством вели к узурпации власти[14]. К идентичному выводу приходил в свое время и Иоанн Солсберийский: в «Поликратике» похоть также увязывалась с колдовством[15], а кроме того — с завистью, которая в конце концов превращала человека в тирана[16].
По мнению Жана Пти, Людовик Орлеанский испытывал непреодолимую тягу к темным искусствам. Он обучался им у знатоков магии, которые заполонили его двор, и у собственной жены[17], пытаясь с их помощью извести Карла VI и его наследников и используя для этой цели «заговоры, зелья, кольца, мечи, кинжалы, посвященные дьяволу»[18] и даже «отравленные яблоки»[19]. Как в «Поликратике», так и в «Оправдании» подробно, с многочисленными примерами из библейской и древней истории рассматривалась связь между засильем куртизанок при дворе правителя и его склонностью к колдовству, что неминуемо вело жителей любой страны к гибели[20]. Жан Пти сообщал в частности, что некий монах-колдун изготовил для герцога Орлеанского заговоренный жезл, коснувшись которым любой женщины, можно было вызвать ее любовь[21]. Вооружившись этим магическим атрибутом, Людовик якобы все ночи напролет проводил с блудницами[22].
Что же касается познаний самого герцога в различных видах колдовства, то о них сообщал не только текст «Оправдания». Та же идея подчеркивалась в дошедших до нас парадных копиях трактата при помощи миниатюры, расположенной в начале обеих рукописей. На ней в аллегорической форме была изображена последняя схватка Жана Бесстрашного и Людовика Орлеанского: на волка, пытающегося стащить корону с французской лилии, нападал лев, наносящий ему смертельный удар лапой (ил. 1, 2)[23]. Сцена сопровождалась соответствующим четверостишием (BNF. Ms. fr. 5733: 2v):
Par force le leu rompt et tyre
A ses dens et gris la couronne
Et le lyon par tresgrant ire
De sa pate grant coup luy donne.
Волк с силой тянет и срывает
Своими зубами и когтями корону,
А разъяренный лев
Наносит ему лапой страшный удар[24].
Миниатюра — как и политико-правовое содержание трактата Жана Пти — не раз становилась предметом анализа специалистов, которые, впрочем, прочитывали ее всегда слишком «буквально», обращая внимание лишь на тот факт, что лев и волк являлись гербовыми фигурами двух принцев крови [Vallet de Viriville 1860; Coville 1911: 78; Guenée 1992: 197; Jollivet 2018: 96–97]. Тем не менее данное изображение имело, на мой взгляд, самое непосредственное отношение и ко второй важной теме, затронутой в «Оправдании», — к теме колдовства, которым якобы увлекался Людовик Орлеанский.
Правитель, превратившийся в тирана, уподоблялся самому Люциферу, как полагали Иоанн Солсберийский, а вслед за ним и Жан Пти[25]. Что же касается Нечистого, часто принимающего облик волка, то этот образ был знаком европейцам уже в эпоху раннего Средневековья. В частности, он присутствует в трактате «О вселенной» Рабана Мавра (780–856), который, ссылаясь на Священное Писание, подчеркивал, что у волка «редко встречаются положительные черты» и что обычно его именем называют самого Сатану[26]. В XII–XIII вв. ни один бестиарий не обходился без уточнений подобного рода: «Волк символизирует дьявола, который с начала времен испытывает неистребимую ненависть к роду человеческому и подстерегает верных [христиан], дабы опустошить и погубить их души» [Le Bestiaire 1988: 78][27]. В тот же период средневековые авторы разработали концепцию так называемого бестиария дьявола, к которому, по их мнению, принадлежали как домашние (собаки, свиньи), так и дикие животные (лисы, змеи, жабы, гиены, обезьяны и, конечно, волки) [Sansy 2000; Махов 2006: 169–173].
Однако, что более интересно, Людовик Орлеанский на миниатюре из двух парадных рукописей «Оправдания» оказывался, по всей видимости, представлен в образе не просто волка, но вервольфа, т. е. оборотня. На такую трактовку миниатюры намекал и текст Жана Пти: «И носил на себе завернутые или зашитые в материю кости и шерсть волка, [животного] неблагородного»[28]. Данное уточнение, вне всякого сомнения, отсылало к представлениям людей раннего и развитого Средневековья о том, что оборотнем человек может стать, используя некие амулеты или зелья: именно такой образ рисовала художественная литература этого периода.
Проблема, однако, заключалась в том, что подобные выдуманные злодеи в действительности являлись вполне положительными персонажами либо, на худой конец, оказывались жертвами обмана, предательства или наложенного на них проклятия. Таких вервольфов мы встречаем, к примеру, в лэ Марии Французской «Бисклаврет» (1160–1170 гг.), в анонимном лэ «Мелион» (1190–1204 гг.), в «Императорских досугах» Гервасия Тильберийского (1209–1214 гг.), в поэме «Гийом де Палерн» (ок. 1195 г.) [Harf-Lancner 1985; Sconduto 2008: 39–126; Sergent 2014: 102–111]. Герои этих произведений обычно становились оборотнями не по своему собственному желанию [Sconduto 2008: 3–4], в отличие от главного отрицательного персонажа «Оправдания».
Образ Людовика Орлеанского, представленный в трактате, оказывался близок скорее к многочисленным описаниям вервольфов, собранным в демонологических сочинениях и материалах судебных процессов эпохи позднего Средневековья и раннего Нового времени: здесь подобные существа всегда характеризовались как абсолютно реальные и исключительно опасные для окружающих [Sconduto 2008: 127–179]. Однако и эти тексты не могли служить источником вдохновения для Жана Пти, поскольку возникли они значительно позже «Оправдания» и отчасти продолжали традицию, заложенную художественной литературой XII–XIII вв.
Наиболее ранние упоминания оборотней в связи с ведовскими процессами относились к 30-м годам XV в. и происходили из альпийского региона, т. е. с территории современной Швейцарии[29]. Уже в 1428 г. в деле Пьера Шедаля из Ланса говорилось, что на шабаш он и его подельники добирались верхом на демонах, обернувшихся волками[30]. В 1429 г. против Агнес Ломбард из Веве было выдвинуто обвинение в том, что она помогала другим ведьмам овладеть искусством ликантропии, готовя для них специальную мазь[31]. Ту же Агнес свидетели часто видели в компании волков, однако в материалах дела не уточнялось, являлась ли она сама вервольфом[32]. О способности превращаться в волков в своей «Хронике» (ок. 1430 г.) писал лишь Ганс Фрюнд, который, как полагают издатели, основывался на материалах только что прошедших в Вале ведовских процессов. Информация, которую он собрал, оказывалась, правда, весьма противоречивой: автор сообщал, что сам дьявол (boese geist, «злой дух») научил своих приспешников оборотничеству, однако они, будучи призваны к ответу, не в состоянии сказать, как происходит их превращение в волков, и полагают, что Нечистый лично этому способствует[33]. Возможно, именно из-за туманности приведенных у Фрюнда сведений в последующие годы в документах, происходивших из альпийского региона, упоминалась только способность ведьм и колдунов превратить в животное другого человека [Maier 1996: 89–101; Modestin 1999: 260–262][34].
Возникшие чуть позже бургундская и французская демонологические традиции в полной мере ощутили на себе влияние альпийских идей [Тогоева 2017]. Так, анонимный автор «Короткой [истории] лионских вальденсов», датирующейся 1430–1450 годами и созданной по результатам массовых гонений на членов ведовских сект в Лионе и Аррасе [Mercier 2010; 2018], сообщал, что дьявол является на встречу со своими адептами в облике самых разнообразных животных, в том числе волка[35]. А Пьер Мамори, доктор теологии из университета Пуатье, уточнял в «Биче демонов» (1460–1462 гг.): не только сами демоны могут принимать вид животных, они научили этому искусству ведьм и колдунов, которые обращают своих жертв в диких зверей[36].