Занятие любимым делом – это лучший способ расслабиться.

Честно говоря, я не знаю, зачем поставила мольберт на кухню, ведь каждый раз, доставая краски и кисти, я чувствовала себя глупо. У меня и времени-то не было: я воспитывала своих четверых детей в одиночку, и рядом не было никого, кто мог бы мне помочь.

Даже после того, как я водрузила этот несчастный мольберт в угол у окна, все понимали, что рисовать мне не придется. Этого просто не могло случиться. И не случилось.

Все мои дни были одинаковыми. Я отводила детей в школу, ехала на работу, вечером – забирала их, втиснув ужин между тренировками по карате, софтболу и футболу. К концу дня я падала в постель в изнеможении. Но спать не могла. И среди ночи просто блуждала по дому. Поскольку по телевизору смотреть все равно было нечего, я мыла полы, проверяла счета и готовила детям обеды впрок. К концу недели мои финансы были подбиты, и дом сверкал чистотой. В очередной раз поднявшись в три часа ночи, я вдруг вспомнила про мольберт, который до сих пор не родил ни одной картины. Он по-прежнему стоял посреди кухни и, казалось, звал меня.

Я пыталась игнорировать эти призывы. Резонно напомнила себе, что у меня есть и другие дела. Однако ночью я, согласно логике вещей, должна была спать, а потому станет ли кому-нибудь хуже, если я немного порисую?

И вот я схватила кисти и начала рисовать. Этой ночью, и следующей, а затем еще раз. Так пролетела неделя. Большую часть ночей я вообще не ложилась.

Однажды за завтраком (к тому времени я, должно быть, рисовала уже две или три недели) одна из моих дочек сказала:

– Мама, ты такая добрая, когда рисуешь.

И прежде чем я успела ответить, вторая тоже подала голос:

– Да, ты добрая!

Сначала я удивилась: как они вообще заметили? Но когда до меня дошел смысл сказанных слов, я ощутила легкое головокружение. Добрая? Значит ли это, что раньше я не была доброй? От этой мысли у меня внутри все сжалось. Я не была хорошей мамой – я была злой. Еле сдерживая слезы, дрожащим голосом я спросила:

– А обычно я разве не добрая?

Дети хором бросились объяснять мне, что они имели в виду. Они говорили о совсем других переменах.

Рисование делало меня счастливой. Они видели это и хотели, чтобы я знала. Заполняя бессонные часы рисованием, я как будто позволила своей душе выйти из укрытия. Она стояла у мольберта в три часа ночи и творила.