| | |

Это был лагерь, когда-то. Это было очевидно по кольцам изодранных палаток, разбросанным тут и там кострищам и ветхой смотровой башне на западной стороне, с вершины которой свисал колчан со стрелами.

И все же все было изменено, от травинок до стволов деревьев по краям. Казалось, что вся жизнь в этом месте мгновенно превратилась во что-то иное: я увидел деревья с листьями, похожими на языки, сморщенными, розовыми и мокрыми; палатки, ткань которых, казалось, превращалась в пыльные крылья мотылька; кострища, из которых росли спиральные каирны из цветущих жиров и костей; травы и сорняки, побеги которых были придавлены не цветами, а странными пучками уродливых человеческих зубов или мясистыми мочками, похожими на уши; дряблый ствол дерева, его кора, похожая на мякоть и покрытая пятнами, поросла густыми прядями вьющихся темных волос; но хуже всего были люди.

И они явно когда-то были людьми. Это можно было определить по очертаниям: у каждого была голова и руки, и руки всегда были подняты, словно защищаясь от удара; однако тела каким-то образом изменились, превратившись в дикие вихри рыбьих костей, или в связки искореженной кожи, или в кипящие, похожие на паутину облака тончайших нитей; на их блестящих головах висели ряды зубов.

Я в ужасе огляделся по сторонам. Внутри купола растительности было темно, но кое-где сквозь него пробивались лучи мутного янтарного солнечного света, колеблемые ветром и иногда высвечивающие какой-нибудь новый ужас по краям тени или создающие у тех, кто был рядом со мной, иллюзию движения. Казалось, что этот маленький, окруженный листьями пузырь мира окончательно сошел с ума.

— Клянусь адом, — сказала Мало. — Клянусь адом…

— Я… я уверен, что меня стошнит, — выдохнул Тангис. — Меня стошнит в моем шлеме, или… или я сошел с ума, я точно сошел с ума.

Кто-то из стражей вскрикнул. Сабудара начертила в воздухе знаки, моля какого-то бога о защите.

Я изо всех сил старался сохранить контроль над своими мыслями, заставляя себя быть спокойным и сдержанным, чтобы увидеть это зрелище и запечатлеть его в памяти.

— Вот где это случилось, — прошептал я. — В желудках этих людей растут рыбьи кости, потому что их желудки были полны рыбы. Кострища переполнены жиром, костями и странными растениями — должно быть, на них жарилось мясо, а остатки были покрыты пыльцой или плесенью…

— Клянусь Святилищем, — сказал Тангис. — Тогда это означает… — Он мысленно пересчитал их. — Это означает, что здесь нашли свою смерть около сорока человек, если не больше.

— Но — опять — как, черт меня побери, это произошло? — требовательно спросила Мало.

Я успокоил свой разум и оглядел поляну, пытаясь разглядеть хоть какую-то закономерность в этом хаосе. Если я не ошибался, тела, казалось, поднимали руки, чтобы защититься от какого-то взрыва, и все они, казалось, глядели в центр поляны.

Я посмотрел мимо всех этих изогнутых наростов и мерцающих теней. Там, в центре поляны, находилось нечто очень любопытное.

Судя по всему, это был какой-то прибор для варки, напоминающий дюжину маленьких керамических горшочков, соединенных между собой и установленных на наклонной колонне над кострищем. Горшок сверху был увенчан стеклянным куполом с дымоходом, от которого к множеству других горшочков внизу тянулись почти три дюжины медных трубок. В центре верхнего стеклянного купола висело замысловатое устройство, похожее на чайное ситечко, как будто предназначенное для хранения какого-то деликатного реагента, но сейчас оно было пустым. На мой взгляд, все это казалось невероятно сложным, настолько, что я не мог себе представить, как кто-то мог собрать все это здесь.

Я указал на устройство.

— Кто-нибудь из вас, — спросил я, — когда-нибудь видел что-то подобное раньше?

Они все двинулись посмотреть. Затем раздался голос Тангиса:

— Нет.

— Нет… — сказала Мало, — но это устройство для ферментации, конечно.

— Ферментации? — спросил я. — Что-то вроде ферментационного завода в центре Ярроудейла?

— Да. Тип и количество трубочек, качество стекла… это все их работа. — Мало взглянула на меня сквозь шлем. — Ты думаешь, эта штука все это сделала? Что она бурлила, как чайник, а потом просто…

— Возможно, — сказал я. — Возможно, это похоже на порох для бомбард. Но вместо того, чтобы осыпать все вокруг шрапнелью, она… меняет вещи. Ужасно.

Я прищурился, глядя на далекое устройство — оно было на расстоянии добрых двухсот спанов, — но мне показалось, что я вижу что-то, стоящее вертикально на земле перед ним, повернутое в нашу сторону: какой-то большой, тяжелый лист, свисающий с двух воткнутых глубоко в землю палок. Как кусок белья, вывешенный сушиться, или, возможно…

— Знак, — пробормотал я.

— Что? — спросила Мало.

Я осмотрел края поляны. Сквозь стекло шлема мне было плохо видно, но я заметил небольшой просвет в дальнем западном конце и указал на него:

— Мало — ты видишь это?

Она прищурилась.

— Да. Я вижу… дыру в растительности. Еще одну — не нашу. — Она повернулась ко мне. — Кто-то еще был здесь?

— Да, — сказал я. — И я думаю, он подошел к этому устройству после того, как все изменилось. — Мой взгляд задержался на простыне, висевшей перед ним. — Он там кое-что оставил для нас. Тангис, здесь безопасно передвигаться?

— Черт, нет, — сказал Тангис. — Кудайдин кани выгорает сам по себе, поэтому превращения в конечном итоге прекращаются. Затем наступает момент покоя, прежде чем все деформированные организмы начнут э-э… перекрестное опыление, так сказать. Тогда можно подхватить инфекцию. Трава, которая растет на коже, или клещ, который поражает глаза, а затем мозг… Поскольку мы не знаем, когда произошла эта трансмутация, я не могу сказать, насколько это безопасно сейчас.

— Да, — раздраженно ответил я. — Но, поскольку мы уже здесь, принцепс, и подвергаемся такому риску, будет ли прогулка туда более опасной или менее?

Унылое пожатие плечами.

— Идите, если хотите, сэр.

— Мало, — сказал я. — Мне понадобятся твои глаза.

Ворча, Мало последовала за мной, и мы направились к краю поляны, пока не увидели простыню, висевшую перед устройством. Поскольку зрение у Мало было лучше, она первой поняла, в чем дело, и, ахнув, остановилась.

— Это он! — прошептала она.

Я достал из кармана подзорную трубу, приложил ее к стеклянному колпаку шлема и, прищурившись, посмотрел на знак, помещенный в траву.

Это была не простыня, а большой кусок хорошо выскобленной кожи; он был покрыт не письменами, а скорее сетью причудливых символов — двадцать пять маленьких черных кружочков с множеством штрихов, пересекающих их края. Хотя, на мой взгляд, они выглядели случайными, каждый из них был нанесен на кусок так тщательно, что было ясно — они были сделаны с серьезным намерением.

Я изучал каждый символ, мысленно запечатлевая его. Несомненно, это был код, как и постукивание. Хотя у меня не хватало ума расшифровать послание, возможно, Ане это удастся.

В верхней части куска кожи, над символами, были написаны слова. Почерк был до боли знакомым, таким же, как на записке, которую мы нашли в банке. Но на этой было написано кое-что другое:

И весь мир дикий сад, бессмысленный и неистовый

Я уставился на слова. Они казались неземными и угрожающими в этом проклятом месте.

— Мало, — хрипло сказал я, — ты хоть что-нибудь понимаешь во всем этом?

— Клянусь дьяволом, нет, — сказала Мало. — Но ты это запечатлел?

— Да.

— Тогда давай покинем это место, и побыстрее. Мне придется зажечь сигнальную ракету, когда мы приблизимся к городу. Потому что мы должны сжечь все это и все, что когда-либо здесь было. — Она еще раз оглядела поляну. — И скатертью дорога, я бы сказала.