«Война есть продолжение политики», – гласит известное высказывание Клаузевица. Ничего удивительного, что политика и война оказываются тесно переплетены. Однако их взаимоотношения одновременно оказываются сильно мифологизированы.
Приближение Красной армии к границам Советского Союза в начале 1944 г. вызвало целый ряд политических решений, напрямую влиявших на военные действия. В 1942. и 1943 гг. середина весны становилась периодом затишья ввиду наступления периода распутицы. Однако 1944 г. в этом отношении стал исключением. Советским командованием было запланировано продолжение успешной зимней кампании. Наступательные задачи получили 1, 2 и 3-й Украинские фронты. Впоследствии эти наступления получили наименования ПроскуровскоЧерновицкой, Уманско-Ботошанской и БрезнеговатоСнегиревской операций. Начало наступления 1-го УФ оказалось не безоблачным, но вполне вдохновляющим. Первые наметки плана второго этапа операции Г. К. Жуков сформулировал в своем докладе в Ставку от 10 марта 1944 г., написанном еще в разгар боев за Проскуров. Они формулировались следующим образом: «По выполнении ближайшей задачи фронта […] считаю возможным после пяти-шестидневного перерыва продолжать наступление с целью выхода на р. Днестр и тем самым отрезать южной группе войск немцев пути отхода на запад в полосе севернее р. Днестр»[571].
План был вполне логичным: прижать противника к крупной реке и не дать отойти на запад в район Львова по ее северному берегу. Сутки спустя, в 23.00 11 марта, последовал ответ из Ставки за подписями И. В. Сталина и А. И. Антонова, в котором предложенный Г. К. Жуковым план заметно радикализуется, становится куда более амбициозным. Ставкой предписывалось: «Не ограничиваться выходом левого крыла фронта на Днестр, а форсировать его с ходу, развивая удар на Черновцы с целью занятия этого пункта и выхода на нашу государственную границу»[572].
Таким образом, 1-й УФ получил ясно читаемую политическую задачу – выход на границу 1941 г. Причем с форсированием Днестра с его обрывистыми берегами. Схожую задачу получил 2-й УФ И. С. Конева: «Наступать с целью овладеть районом Бельцы, Кишинев и выйти на р. Прут на нашу государственную границу»[573]. При всей кажущейся простоте и ясности задачи второй этап наступления двух фронтов уходил от классической операции на окружение. Удара по сходящимся направлениям не было. Это было вдвойне странно в свете того факта, что в 1-м и 2-м УФ были собраны все шесть имевшихся в СССР танковых армий (хотя они были не в лучшем состоянии после зимних боев).
Тем не менее достижение политических целей поначалу шло вполне успешно. Начатое утром 21 марта 1944 г. новое наступление войск Г. К. Жукова привело к обвалу фронта немецкой 4-й ТА. Рубеж Днестра немецкие части занять не успели, и он был преодолен танковыми бригадами М. Е. Катукова с ходу. Дальнейшее наступление к границе 1941 г. южнее Днестра продолжалось при минимальном противодействии противника. Более того, оказались перехвачены основные пути снабжения 1-й ТА немцев, которой тогда командовал генерал Хубе. Окружение армии Хубе, как тогда было принято говорить «котел»[574], стало свершившимся фактом. Казалось бы, достигнута и политическая, и военная цель операции.
Однако в реалиях советско-германского фронта окружение было половиной дела. Требовалось предотвратить прорыв или деблокирование «котла» и уничтожить окруженных. План прорыва из «котла» появился у Хубе уже 25 марта и предполагал отход на юг за Днестр[575]. Однако по настоянию командующего ГА «Юг» Манштейна направление прорыва было сменено, 1-я ТА должна была прорываться на запад по северному берегу Днестра. В итоге Хубе отдает приказ на прорыв согласно замыслу Манштейна уже в середине дня 26 марта 1944 г.[576] В случае реализации первоначального плана операции за авторством Г. К. Жукова эта попытка была бы обречена на провал. Однако выполнение указаний Ставки и переправа крупных сил 1-го УФ через Днестр существенно облегчили задачу немцев. Более того, советские войска за Днестром оказались в трудном положении ввиду перехвата их коммуникаций отходящим на запад противником. Попытки развернуть 1-ю ТА М. Е. Катукова на 180° через Днестр с целью контрудара во фланг прорывающимся немцам успеха уже не имели.
Несмотря на предпринятые попытки перехватить отходящие на запад корпуса немецкой 1-й ТА, армия Хубе вышла навстречу деблокирующей группировке 6 апреля 1944 г. Немцы потеряли большое количество боевой и вспомогательной техники, но повторения Сталинграда на Днестре, к сожалению, не состоялось. Впоследствии в мемуарах Г. К. Жуков писал: «Сейчас, анализируя всю эту операцию, считаю, что 1-ю танковую армию следовало бы повернуть из района Чортков – Толстое на восток для удара по окруженной группировке»[577]. Сейчас можно расширить это утверждение: разгром армии Хубе гарантировало сосредоточение сил и средств, в первую очередь танковых армий 1-го и 2-го УФ, на ее окружении и уничтожении. Вместо этого танковые армии выполняли задачу выхода на государственную границу СССР. Таким образом, постановка политических целей негативно сказалась на решении сугубо военных задач. При общем достаточно благоприятном для Красной армии развитии событий.
Надо сказать, что Г. К. Жуков этот урок усвоил. Много позднее, под Берлином в апреле 1945 г., он проигнорировал прямое указание Ставки и И. В. Сталина использовать танковые армии 1-го БФ для выхода на Эльбу, навстречу союзникам[578]. И 1-я гв. ТА, и 2-я гв. ТА были задействованы для удара на Берлин, его охвата, обхода и содействия общевойсковым армиям в его штурме. Данное решение породило конфликт между И. В. Сталиным и Г. К. Жуковым уже в первые дни Берлинской операции и стало одной из предпосылок послевоенной опалы маршала.
Если история с «котлом» Хубе достаточно простая и даже прямолинейная, то Варшавское восстание дает пример целого клубка политических и военных устремлений и противоречий разных сил. Традиционно обсуждение замыкается на вопросе военной помощи Красной армии восставшим и отношении к ним советского высшего руководства. Однако тем самым выводятся из рассмотрения вполне конкретные военные решения, сделанные еще до 1 августа 1944 г.
Руководителем подпольной Армии Крайовой (АК) в Польше на тот момент являлся генерал Тадеуш Коморовский, больше известный как Бур-Коморовский, по своему псевдониму. Еще 26 июля 1944 г. ему из Лондона была дана полная свобода выбора момента начала активных действий[579]. Это был исключительно выбор Коморовского, никакого прямого приказа на восстание из Лондона не существовало. Считается, что Бур принял решение и отдал приказ начать восстание в 17.00 1 августа, получив известие о приближении к Праге (пригороду Варшавы на восточном берегу Вислы) советских танков[580].
Собственно главной идеей восстания было перехватить контроль над польской столицей в тот момент, когда немцы уже ее покидают, а Красная армия еще не вошла в город. Попытка осуществить такой сценарий была во Львове в июле 1944 г., но тогда около 4 тыс. аковцев в итоге оказались разоружены Красной армией. Считалось, что разоружить 40 тыс. человек в Варшаве будет советским войскам не по силам и невозможно по политическим мотивам. С военной точки зрения такое было возможно в случае, когда немцы оставляют Варшаву под угрозой окружения (как это было в январе 1945 г.) либо советские войска атакуют с ходу обороняемый слабыми силами город. Однако обстановка в последние дни июля 1944 г. была принципиально иной. Никакого охвата Варшавы Красной армией даже не намечалось.
Оставался второй вариант – взятие города с ходу. Действительно, советская 2-я ТА шла на Варшаву с юга и юговостока, имея целью взять Прагу (пригород Варшавы) и мосты через Вислу. Однако к тому моменту немцами уже были собраны для обороны варшавского железнодорожного узла немалые резервы, в том числе танковые. Разведка АК эти перегруппировки тоже фиксировала.
Ввод немцами свежих сил не замедлил сказаться на ходе операций. В докладе о боевых действиях 2-й ТА на подступах к Варшаве при подведении итогов дня 31 июля указывалось: «Организованным сопротивлением противника на заранее укрепленном рубеже и действиями его подвижных танковых групп по открытым флангам танковой армии остановлено дальнейшее наступление»[581]. То есть в тот момент, когда передавались приказы на начало восстания, советские танки были уже остановлены немецкими резервами. Оценка обстановки Бур-Коморовским абсолютно не отвечала реально сложившейся на фронте ситуации. Здесь, возможно, сказался недостаток военного опыта. Он служил в австро-венгерской армии в Первую мировую войну, а опыт Второй мировой войны для него был большей частью опытом конспиративной работы.
Однако даже в такой ситуации еще был шанс на благоприятное развитие событий. Традиционно утверждается, что важным действующим фактором для Красной армии под Варшавой была усталость войск после начавшегося 22 (23) июня 1944 г. наступления. Однако это утверждение верно лишь частично: левое крыло 1-го БФ перешло в наступление позднее и по выходе к Висле было в хорошей форме. По состоянию на 25 июля 1944 г. стрелковые дивизии 8-й гв. армии насчитывали в среднем около 6600 человек при штате 10 тыс. человек[582], что являлось очень высоким уровнем укомплектованности по меркам лета 1944 г.
Войска армии В. И. Чуйкова вышли к Висле южнее Варшавы еще 27 июля 1944 г., но подтягивали тылы, артиллерию, уже имея задачу форсировать реку. Форсирование Вислы началось в 6.00 1 августа 1944 г. Если бы БурКоморовский известил советское командование о своих планах, командующий фронтом К. К. Рокоссовский, скорее всего, отменил бы намеченное форсирование Вислы армией В. И. Чуйкова. В условиях отсутствия информации о планах АК буквально за несколько часов до начала восстания сильная и еще не потрепанная боями советская общевойсковая армия оказалась скована боями за плацдарм на Висле. Вне зависимости от политической воли Москвы у 1-го БФ под Варшавой просто не было достаточных сил для эффективной помощи восстанию. Вывод 8-й гв. А назад с плацдарма был бы безумием, сопряженным с большими потерями.
Ситуация усугублялась еще одним просчетом Коморовского: отсутствием четко очерченных целей выступления. Фактически захватывалась максимально возможная площадь города без сосредоточения сил на ключевых объектах[583]. Так, обороняемые слабыми силами саперов мосты через Вислу были удержаны немцами ввиду недостаточного наряда сил АК, выделенного на их захват. При этом необходимо отметить, что такой же недостаточный наряд сил был выделен для захвата аэродромов с перспективой получения помощи из Лондона[584]. Атаки на оба летных поля провалились, они были отбиты персоналом люфтваффе с большими потерями аковцев.
Все вышесказанное позволяет сделать вывод, что ключевые военные решения, во многом определившие судьбу восстания, были приняты военачальниками АК и Красной армии еще до 1 августа 1944 г. Серьезные просчеты в планировании и осуществлении восстания предопределили катастрофическое развитие событий в Варшаве. Не было сделано ничего, что позволило бы Красной армии своевременно прийти на помощь, если первоначальный политический замысел АК окажется неосуществим. Люди, в том числе мирные жители, стали заложниками ошибочной ставки на единственный приемлемый вариант развития событий.
Долгое сопротивление восставших в Варшаве объясняется в первую очередь слабостью тех сил, которые были задействованы немцами для сокрушения восстания. Участие хорошо подготовленных и имеющих тяжелое оружие армейских частей было минимальным. Основную работу делали полицейские части и части СС при поддержке незначительного количества экзотических частей качественного усиления (600-мм орудия «Карл», радиоуправляемые танкетки, САУ «Штурмтигр»)[585].
Г. К. Жуков был не единственным, кому Верховный ставил политические цели наступления. Весьма неоднозначные переговоры Р. Я. Малиновского и И. В. Сталина 28 октября 1944 г. были опубликованы еще в советский период:
«Верховный Главнокомандующий:
– Необходимо, чтобы вы в самое ближайшее время, буквально на днях, овладели столицей Венгрии – Будапештом. Это нужно сделать во что бы то ни стало. Сможете ли вы это сделать?»[586]
Командующий 2-м Украинским фронтом попросил пять дней на подготовку, на что получил ответ: «Ставка не может предоставить вам пять дней. Поймите, по политическим соображениям нам надо возможно скорее взять Будапешт»[587]. Этот же диалог приводился в 1965 г. в работе под своей редакцией самого Р. Я. Малиновского[588]. Он стал своего рода хрестоматийным примером нажима из Москвы вопреки военной целесообразности.
С одной стороны, в период после XX съезда у многих военачальников было велико искушение возложить ответственность за неуспешные действия вверенных им войск на И. В. Сталина. В случае с Р. Я. Малиновским это был первый бросок на Будапешт в начале ноября 1944 г. Советские войска тогда стояли в двух шагах от Будапешта, но вынуждены были остановиться, и взятие венгерской столицы состоялось много недель спустя. С другой стороны, советские исследования того периода отнюдь не были единодушны в оценках событий конца октября и начала ноября 1944 г.
В грифованной, секретной на момент издания работе «Операции советских вооруженных сил в ВОВ» подчеркивалась благоприятная обстановка на выбранном направлении удара: от Дуклинского перевала до Польгар оперативная плотность войск противника составляла 11 км на одну дивизию, а на восточных и юго-восточных подступах к Будапешту – 23 км[589]. В открытом, но достаточно авторитетном исследовании боев за Венгрию прямо указывалось: «Неустойчивое политическое положение в Венгрии […] и сравнительно непрочная оборона противника перед левым крылом фронта требовала немедленных активных действий наших войск на Будапешт с юга»[590]. Нельзя не обратить внимание на речевой оборот автора книги «немедленных».
Оперативные документы советских войск, действовавших на будапештском направлении, не подтверждают факт резкой смены планов после 28 октября. Перегруппировка для наступления на венгерскую столицу началась еще до того, как состоялся разговор Верховного с командующим 2-го УФ. По сути, имело место продолжение начатых ранее наступлений.
Все это заставляет сделать вывод о переоценке роли Сталина в ноябрьской неудаче 2-го УФ. В новейшем современном западном исследовании боевых действий в Венгрии его автор Камен Невенкин без обиняков признает: «Тем не менее решение Сталина игнорировать просьбу Малиновского усилить 46-ю армию, отложив наступление, было, пожалуй, правильным. Если бы наступление началось 2–3 ноября, оно бы столкнулось с непробиваемой непрерывной обороной к югу от венгерской столицы, опирающейся на шесть вновь прибывших немецких подвижных соединений»[591]. Причем К. Невенкин с опорой на немецкие и венгерские источники подтверждает факт распада и разложения венгерских вооруженных сил со сдачей в плен в конце октября 1944 г. тысяч человек. Это, как известно, являлось одной из предпосылок форсирования наступления на столицу Венгрии.
Таким образом, внешне сугубо политическое решение И. В. Сталина – если не форсировать, то, по крайней мере, не откладывать наступление на Будапешт – имело вполне веские военные основания. Оно было вполне обоснованным с точки зрения оперативной обстановки и представления о ней советского командования. Неудача первого удара на Будапешт была объективно обусловлена, но на 28 октября еще не было достаточных предпосылок для отказа от попытки взятия города.
Подводя итоги вышесказанного, следует отметить, что цели политические часто входят в противоречие с целями военными. Вместе с тем распространенной ошибкой является отказ от рассмотрения военных факторов в условиях действия политических решений. Планы и приказы командиров и командующих зачастую оказывались не менее значимыми для хода боевых действий, чем политическая воля, хотя неудачи позднее списывались именно на нее.