Алессандра Черрети родилась 29 апреля 1968 года в восточносицилийском порту Мессина. За двадцать два года отсутствия она лишь изредка навещала родной город. Теперь она жила в Реджо-ди-Калабрия, городе-побратиме Мессины, в трех милях через пролив, и Мессина почти всегда была у нее на виду. Она поняла, что никогда не замечала, как Мессина меняется в течение дня. На рассвете розовый свет выводил ее площади, бульвары и пальмы из лилового сумрака. В полдень солнце раскрашивало пейзаж в основные цвета: синее море, красные крыши, желтые холмы и белый конус Этны на юге. Закат был неторопливым зрелищем, когда ветер стихал и Мессина погружалась обратно в сумерки под облаками с оранжевыми филигранными краями. Ночь приносила средиземноморское очарование – бездонную черноту, оттененную ожерельем белых огней, нанизанных, как жемчуга, вдоль прибрежной дороги.

Эта картина привлекала художников и писателей поколениями. Однако те, кто вырос у Мессинского пролива, давно поняли, что истина этого места – в том, что лежит внизу. Пролив – это узкая, круто уходящая вниз бездна, образовавшаяся пятьдесят миллионов лет назад при столкновении Африки и Европы, когда Африка прогнулась к центру земли. В этой подводной пропасти стремительные течения, возникающие при встрече Ионического и Тирренского морей, создают одни из самых неспокойных вод во всех океанах. Кипящие водовороты и затягивающие воронки захватывают яхты и рыбацкие лодки. Сворачивающие течения отправляют паромы и грузовые суда в занос к скалам. Те, кто заглядывает в глубину, могут увидеть выброшенных на поверхность с морского дна на глубине 250 метров испуганных рыб с выпученными глазами, а то и акул и китов. Вихревые ветра Пролива отражают эту неразбериху, инвертируя нормальную схему горячего воздуха над холодным, создавая оптическую иллюзию под названием Фата-Моргана, при которой лодки и земля на горизонте кажутся плывущими вверх ногами в небе.

На суше человеческая история отражала это природное потрясение. Реджо и Мессина были основаны греческими колонистами, чей царь Италос в конечном итоге дал стране ее имя. Но три тысячелетия Пролив непрерывно завоевывали и присваивали, сначала сиракузяне в 387 году до н.э., затем кампанцы, римляне, вандалы, лангобарды, готы, византийцы, арабы, норманны, Гогенштауфены (германские короли), Анжуйцы, Арагонцы, испанские Габсбурги (дважды), османы, берберские пираты, реакционные французские Бурбоны и Бонапартисты, пока наконец в 1860 и 1861 годах Реджо и Мессина не были захвачены Джузеппе Гарибальди в войне, объединившей Италию. Богатство ее завоевателей подарило Мессине и Реджо их древние гавани из желтого камня, арабские названия улиц и раннее искусство, нашедшее изысканное выражение в Риацских Бронзах – двух скульптурах обнаженных бородатых воинов, датируемых 450 годом до н.э., обнаруженных ныряльщиком у калабрийского побережья в 1972 году. Но эта ранняя глобализация имела и свои издержки. Именно через порты Пролива в 1346 году из Азии в Европу вошла Черная Смерть, уничтожившая впоследствии две трети населения континента. В 1743 году, к тому времени численность человечества едва восстановилась, чума вернулась во второй раз, убив 48 000 человек в одной только Мессине. Рядом с этими катастрофами смертоносные землетрясения 1783 и 1894 годов были в значительной степени забыты, но не землетрясение и последовавшее за ним двенадцатиметровое цунами 28 декабря 1908 года, которое сравняло с землей и Реджо, и Мессину, убив 200 000 человек. Полностью восстановленные, города-побратимы были вновь разрушены бомбардировками союзников в 1943 году.

Людей Пролива, атакованных бурями и поглощенных катастрофами, можно было простить за мысль, что они прокляты. Многие использовали магию и народную мудрость, чтобы объяснить свои страдания. В «Одиссее» Гомер писал о двух морских чудовищах, живших по разные стороны Пролива. Шестиголовая Сцилла, вырывавшаяся из Калабрии, хватала моряков с палуб их кораблей, в то время как Харибдис с Сицилии засасывала целые лодки под волны своей ненасытной жаждой. Люди объясняли смертоносные извержения Этны, описывая гору как дом Вулкана, а иногда и Циклопа, – оба гневные, громовые типы с низким мнением о смертных. Толчки, которые люди чувствовали под ногами, объясняли смещением хватки Колапезе, сына рыбака, который однажды глубоко нырнул, увидел, что Сицилия держится на единственной, рассыпающейся колонне, и остался в глубине, чтобы предотвратить ее обрушение. Парящие же острова, появлявшиеся над Реджо, считались видениями Авалона, куда фея-колдунья Моргана (в честь которой названа Фата-Моргана) унесла умирающего короля Артура. Там же, говорили, был и «Летучий Голландец», корабль-призрак, обреченный вечно бороздить океаны.

Алессандра пронесет ощущение Пролива через всю свою жизнь. Оно было в том, как зимний холод напоминал ей утренний бриз с городских доков, или как первые дни лета почти мгновенно меняли цвет ее предплечий с алебастрового на медовый. Оно было и в ее неприязни к тому, как люди часто, казалось, предпочитают вымысел правде. В то время как большинство детей были в восторге от того, что росли в мире богов и воздушных замков, Алессандра оставалась равнодушной. Истории о монстрах и феях были занимательны, но они также скрывали смертоносную реальность Пролива. Каждое лето она видела, как береговая охрана Мессины вытаскивала на причал нескончаемую вереницу мокрых, укутанных в одеяла носилок. Как эти досадные, предотвратимые смерти могли быть частью какого-то мистического великого замысла? Мало логики было и в других надуманных легендах, которые сицилийцы сочиняли, чтобы прославить свой остров. В 1975 году, когда Алессандре было пять, двадцатишестилетний житель Мессины по имени Джованни Фьяннакка проплыл до Калабрии за 30 минут 50 секунд – рекорд, который продержался сорок лет. Соседи Алессандры провозгласили Фьяннакку величайшим пловцом на длинные дистанции Сицилии, возможно, всех времен. Реальность же, как знало большинство сицилийцев, заключалась в том, что он рассчитал свой заплыв на особенно сильное течение с востока на запад, которое доставило бы до Калабрии даже резинового утенка.

В другой жизни, в другой стране Алессандра, возможно, простила бы эти иллюзии и доверчивых взрослых, которые их повторяли. Но ее дом был колыбелью Коза ностры. К 1970-м годам сицилийская мафия действовала на острове практически беспрепятственно. Это было государство в государстве, взимавшее налоги посредством вымогательства, распределявшее государственные контракты между мафиозными компаниями, разрешавшее споры, выносившее наказания – и лгавшее, обманывавшее и убивавшее, чтобы сохранить свое положение. И все же никто не говорил ни слова. Любопытным посторонним сицилийцы заявляли, что мафия – это сказка, клише или даже беспочвенная клевета. Между собой ее сторонники характеризовали ее в более мифических терминах, как древнее сицилийское братство, основанное на мужестве, чести и жертвенности. Не важно, что именно сама мафия выдумала эти романтические легенды и приукрасила их более поздним фольклором, как, например, историю о том, как мафиози ехали на союзных танках, чтобы освободить Сицилию во Второй мировой войне. Не важно, что в душе большинство сицилийцев знали, что им лгут. Подобно тому, как островитянам было трудно примириться с безразличием, проявленным к их городу Природой и Человеком, так и большинство предпочитало не сталкиваться с правдой о том, что их собратья-сицилийцы разбогатели, грабя и убивая их.

Алессандра оплакивала соучастие своих соседей в этом обмане, даже понимая его причины. Десятилетия спустя, читая сенсационные газетные репортажи о мафиозных похождениях, она реагировала так же, как в детстве. Факты о тирании и убийствах были очевидны. Зачем приукрашивать их? Однако Алессандра искренне ненавидела то, как посторонние помогали мафии создавать мифы. Через год после ее рождения американский писатель Марио Пьюзо, автор бульварных журналов, продал сценарий, адаптированный по его книге «Крестный отец», студии Paramount за 100 000 долларов. Два года спустя Фрэнсис Форд Коппола снимал Аль Пачино в фильме на натуре в Савоке, в двадцати пяти милях к югу от Мессины.

Фильм, один из самых успешных за всю историю кино, содержал элементы правды. Семья Корлеоне была преступным синдикатом к югу от Палермо. Также в 1950-х годах внутри мафии действительно возникли разногласия по поводу того, стоит ли заниматься наркоторговлей, и этот спор привел к внутренней войне. Непростительным для Алессандры было то, как Голливуд использовал повседневную трагедию южных итальянцев как прием, чтобы сделать свои драмы более захватывающими. Она не разделяла сочувствия Копполы к мужчинам, убивавшим своих жен и подруг. Она не понимала и женщин – пассивных, легкомысленных созданий, позволявших своим мужчинам вести их от любви к предательству и ранней смерти. Она также не узнавала ни мрачного величия, ни траурной напыщенности фильма в крови, заливавшей сточные канавы по дороге в школу. Когда Алессандре было десять, два честолюбивых босса, Сальваторе Риина («мясник из Корлеоне») и Бернардо Провенцано («трактор», прозванный так, по словам одного информатора, «потому что он косит людей»), начали то, что стало тотальной мафиозной войной, убив нескольких сицилийских соперников. Последующее пятнадцатилетие, охватившее большую часть юности Алессандры, стало известно как la mattanza – «бойня». Погибло более 1700 сицилийцев. Мафиози расстреливали в машинах, в ресторанах, когда они шли по улице. В один только день в ноябре 1982 года в Палермо было убито двенадцать мафиози в двенадцати отдельных покушениях. И все же, несмотря на все это, в Мессину приезжали иностранные туристы, спрашивая дорогу в деревню из «Крестного отца». «Нет», – думала Алессандра. Это был отвратительный, намеренный самообман. Это была ложь. Это нужно было исправить.

Когда Алессандре было восемь, ее учительница попросила класс написать сочинение о том, кем они хотят стать, когда вырастут. «Дайте волю воображению, – сказала учительница. – Вы можете быть кем угодно, где угодно в мире». Воодушевленные возможностью сбежать от насилия и страха Мессины, большинство одноклассников Алессандры написали фантазии о том, как станут принцессами, переедут в Америку или полетят на ракете на Луну. Алессандра сказала, что останется на месте. «Я хочу стать антимафиозным прокурором, – написала она. – Я хочу сажать гангстеров за решетку».

Ради осуществления своей мечты в 1987 году, в возрасте девятнадцати лет, Алессандра села на поезд на север, чтобы стать студенткой юридического факультета. Прибыв на следующий день на центральный вокзал Рима, она оказалась в другой стране. Но Алессандра быстро адаптировалась. Она окончила Миланский университет в 1990 году, получила квалификацию магистрата в 1997 году и быстро стала специалистом по организованной преступности. В течение следующих двенадцати лет она расследовала экспансию Ндрангеты на севере Италии, помогала в судебном преследовании за уклонение от уплаты налогов на миллиарды евро в мире искусства, была судьей в громком деле о вербовке террористов и в один спокойный уикенд вышла замуж за подающего надежды офицера карабинеров по борьбе с мафией.

Никто не удивился, что Алессандра вышла замуж «по службе». Мало кто со стороны выдержал бы жизнь супруга прокурора по борьбе с мафией. Широкая автономия, которой пользовались итальянские антимафиозные прокуроры в своих расследованиях, была практически единственной их свободой. Постоянная угроза ее жизни требовала, чтобы Алессандра существовала в изоляции за стальной стеной – в буквальном смысле, как в случае с дверью ее кабинета и ее бронированной машиной – и чтобы ее сопровождали четыре телохранителя двадцать четыре часа в сутки. О спонтанности не могло быть и речи; все ее передвижения планировались за день вперед. Нормальная жизнь – встречи с друзьями и семьей, походы в рестораны, покупки – была почти невозможна. «Мы не ходим туда, где толпа, из-за риска для других», – говорила Алессандра. По той же причине она и ее муж – чью личность она скрывала – давно решили не заводить детей. «Мне пришлось бы бояться за них, – сказала она. – В нашем же положении я не боюсь ни за себя, ни за мужа».

Алессандра не наслаждалась жертвами, которых требовала работа. Но она смирилась с ними, считая их полезными для формирования характера, необходимого ей, чтобы противостоять мафии. Ее ответ на романтизацию и гламур мафии оставался таким же, как в Мессине: настаивание на фактах. Алессандра знала, что для некоторых она могла казаться холодной и отстраненной, живущей серой полужизнью, подчиненной процедурам, дисциплине и доказательствам. Она говорила себе, что ей нужна эта дистанция – от мафиози, от их жертв, даже от жизни, – чтобы сохранять перспективу. Страсть, кровь, семья и трагедия – вот что такое мафия, и мафия была врагом. Она должна была быть противоположностью: интеллектуальной, судебной и бесстрастной.

К сорока одному году то, что когда-то было девичьим упрямством, созрело в выдержку, стоицизм и самообладание. В своем кабинете во Дворце правосудия Алессандра держала стол чистым, а кабинет – спартанским. Помимо фотографии легендарных сицилийских прокуроров Джованни Фальконе и Паоло Борселлино, она повесила только графитовый рисунок Фемиды и пастель Мессинского пролива. Среди ее сотрудников ледяная сосредоточенность молодой женщины-прокурора была излюбленной темой для обсуждений. Она не была напугана или эмоциональна, как предсказывали некоторые мужчины. Скорее, она была непоколебима, скрупулезна и пугающе спокойна – legale, говорили они, – ее упреки были тем более сокрушительны из-за своей бесстрастности, а ее улыбки – тем более обезоруживающи из-за своей неожиданности.

Внутри этой узкой, монотонной жизни Алессандра позволяла себе несколько слабостей. Каждый август она и ее муж уезжали в заграничный отпуск без телохранителей, никому не говоря, куда направляются – «единственное время, когда я могу быть свободной», – говорила она. На полке в ее кабинете стояла коллекция стеклянных шаров со снегом, которые присылали ей друзья из своих поездок по Европе. Алессандра также любила хорошо одеваться. В суд она надевала строгие темные костюмы с простой белой блузкой. В офис – шерстяные зимние шали с кожаными сапогами, или джинсы-стретч с косухой, или туфли на каблуках с летним платьем без рукавов, при этом пальцы на ногах и ногти зимой были выкрашены в шоколадный цвет, а летом – в мандариновый. Дело было не в том, чтобы хорошо выглядеть в глазах мира. Антимафиозных прокуроров редко кто видел. Скорее, дело было в свободе. Делать свою работу и не быть ею ограниченной, принимать ее ограничения и не быть ими сломленной, встречать угрозы десятков тысяч мафиози и отвечать женской грацией и элегантностью – вот что было истинным стилем и, в мире мужской жестокости, проявлением непреклонной и несгибаемой женственности.

Все время пребывания на севере Алессандра внимательно следила за борьбой с мафией на юге. Это была долгая и кровавая битва. После того как государство вмешалось, чтобы попытаться остановить маттанцу в 1980-х годах, мишенью стали также судьи, полицейские, карабинеры, политики и прокуроры. 23 мая 1992 года мафия взорвала полтонны взрывчатки под эстакадой за городом, по которой ехал Джованни Фальконе, самый знаменитый антимафиозный прокурор Италии, со своей женой и тремя полицейскими телохранителями. Взрыв был настолько мощным, что его зафиксировали сейсмографы Сицилии. Услышав новость об убийстве Фальконе, его коллега-прокурор Паоло Борселлино, выросший в том же районе Палермо и всегда находившийся несколько в тени Фальконе, заметил: «Джованни снова меня опередил». Два месяца спустя Борселлино и пятеро полицейских были убиты взрывом заминированной машины у дома матери Борселлино в Палермо. Шесть домов были разрушены до основания, пятьдесят один автомобиль, фургон и грузовик сгорели.

Смерть Фальконе была для итальянцев тем же, чем для американцев – смерть президента Джона Ф. Кеннеди: каждый помнит, где он был, когда услышал эту новость. Для тесного круга сицилийцев вроде Алессандры, взявших на себя борьбу с Коза нострой, потеря их двух чемпионов была глубоко личной. В то время Алессандре было двадцать четыре года, она была выпускницей юридического факультета в Риме, только начавшей обучение на магистрата. Жертвенность Фальконе и Борселлино лишь сделала двух прокуроров еще более героическими в ее глазах. «Они были вдохновением для целого поколения, – сказала она. – Их смерть сделала нас сильнее». По сей день эти два прокурора остаются титанами, с которыми себя сравнивают все итальянские прокуроры. Фотография либо Фальконе, либо Борселлино, а обычно обе, висит на стене в кабинете каждого антимафиозного прокурора Италии, часто сопровождаемая знаменитой афористичной фразой Фальконе. «Мафия – это человеческое явление, и, как все человеческие явления, у нее было начало, эволюция, и у нее будет конец», – была одной из любимых. «Тот, кто не боится смерти, умирает только один раз», – была другой.

Со временем даже Коза ностра признала, что эти убийства были просчетом. Они не оставили политическим хозяевам прокуроров выбора, кроме как отказаться от попыток договориться о мире с мафией и вместо этого попытаться разгромить ее. Десятки тысяч солдат были направлены на Сицилию. Смерть двух прокуроров также вызвала новое осознание их достижений. Главным достижением Фальконе, Борселлино и их двух коллег-прокуроров, Джузеппе ди Лелло и Леонардо Гуарнотта, стало окончательное развенчание великой сицилийской лжи. После десятилетий отрицания Коза ностра была разоблачена не как миф или кино, а как глобальная преступная организация со штаб-квартирой на Сицилии, имеющая обширные связи с бизнесом и политикой в Италии и по всему миру. Кульминацией их расследований, процесса «Макси», стал суд над 475 мафиози, обвиняемыми в преступлениях от вымогательства до контрабанды наркотиков и 120 убийств.

Как же преуспели Фальконе и Борселлино? Многие из их достижений зависели от нового закона 1982 года о преступном мафиозном сообществе (associazione mafiosa), который криминализировал саму связь с мафией, даже без доказательств конкретного преступного деяния. Это, по сути, сделало преступлением уже сам факт рождения в мафиозной семье и было направлено прямо против омерты и близких кровных уз, на которых строилась мафия. Новое законодательство сработало. Сначала горстка, затем десятки, а потом и сотни мафиози стали пентити (буквально «кающиеся»). Множество в остальном невинных членов семей поступили так же. На основе их показаний итальянские прокуроры впервые смогли составить картину внутренней структуры Коза ностры.

Другим нововведением сицилийцев стал отказ от традиционно присущей отдельным прокурорам непредсказуемой автономии. Независимость от политических хозяев, которые часто были объектами антимафиозных расследований, оставалась важной. Но привычный индивидуализм прокуроров часто выражался в менее полезной форме, такой как борьба друг с другом за положение. Напротив, антимафиозные прокуроры Палермо работали как нераздельная команда, «антимафиозный пул» (pool antimafia), как они себя называли, который делился информацией, распределял ответственность и совместно подписывал все ордера. Таким образом, они обеспечивали координацию и эффективность своей работы, которая никогда не зависела от доброго здоровья кого-то одного из них.

Именно поэтому в месяцы после смерти Фальконе и Борселлино другие прокуроры – сначала Джан Карло Казелли; затем сицилийцы Пьеро Грассо, Джузеппе Пиньатоне и его заместитель Микеле Престипино – подхватили дело там, где остановились их легендарные предшественники. И еще за полтора десятилетия прокуроры Палермо и элитная летучая бригада (Squadra Mobile) Палермо в основном завершили то, что начали их предшественники. К середине 2000-х годов почти все боссы Коза ностры сидели в тюрьме, ее связи с высшими политиками были разоблачены, а ее поборы, хотя и существовали, были лишь тенью прежних. Венцом успеха прокуроров стал арест в апреле 2006 года в маленьком скромно обставленном домике под Корлеоне оставшегося capo di tutti capi (босса всех боссов) Коза ностры, семидесятитрехлетнего Бернардо Провенцано, скрывавшегося от правосудия сорок три года. При этом присутствовали Пиньатоне и Престипино.

Во время визитов на Сицилию Алессандра видела преображение своей родины. На улицах Палермо и Мессины новое народное движение под названием Addiopizzo («Прощай, пиццо» – мафиозный сленг, означающий вымогательство) объединило владельцев магазинов, фермеров и рестораторов в отказе платить за «крышу». Тысячи протестующих против мафии шли рука об руку по улицам. Коза ностра, ослабленная, не могла ответить. Когда мафиози забросали «коктейлями Молотова» антимафиозную тратторию в Палермо, жители города нашли владельцам новое помещение на оживленном перекрестке в центре города, где те вновь открылись и быстро стали одним из самых популярных мест в городе. Со временем Палермо и Мессина могли похвастаться магазинами в центре города, которыми управляла активистская группа Libera («Свобода»), продававшая оливковое масло, соусы, вино и пасту, произведенные исключительно фермерами, отказывавшимися платить дань Коза ностре.

Но по мере того, как война с Коза нострой шла на спад, на смену ей пришла новая угроза. Во время маттанцы, через пролив в Калабрии, Ндрангета поначалу играла с мыслью присоединиться к войне Коза ностры против государства и даже сама убила пару полицейских. Но калабрийцы вскоре поняли, что пока сицилийцы и правительство так отвлечены, стратегически верно не становиться на сторону Коза ностры, а перехватить у нее наркобизнес. Ндрангета заплатила долги сицилийцев колумбийским кокаиновым картелям, по сути выкупив их как партнеров латиноамериканцев по контрабанде.

Карло Коско прибыл на север в 1987 году, в том же году, что и Алессандра. Однако намерением Карло было не вписаться в северную Италию, а завоевать ее – и его выбор времени был идеальным. Ндрангета продвигала свою наркоимперию на север через Европу. Милан, новый участок Карло, был ключевым плацдармом в этой экспансии. И никогда еще в Европе в 1990-х и 2000-х не было такого бизнеса, как контрабанда кокаина. Насытив рынок США, южноамериканские производители искали другие территории для роста. Европа, с вдвое большим населением, чем Северная Америка, и схожим уровнем жизни, но с потреблением кокаина в 1980-х годах, составлявшим лишь четверть от американского, была очевидной возможностью. С помощью Ндрангеты картели наводнили континент кокаином. К 2010 году европейский рынок кокаина, составлявший 124 тонны в год, почти сравнялся с американским. В Испании и Великобритании наркотик стал таким же атрибутом среднего класса, как Volvo и воскресные фермерские рынки.

По оценкам итальянских прокуроров, на долю Ндрангеты приходилось три четверти этого рынка. Ндрангета разбогатела так быстро и так сильно, что было трудно уследить. На прослушках карабинеры слышали, как ндрангетисты говорили о зарытых в холмах мешках с гниющей наличностью и списывали потерю нескольких миллионов то тут, то там как несущественную. В порту Джойя Тауро на западном побережье Калабрии офицеры изымали из морских контейнеров по сотни килограммов кокаина за раз, но считали, что находят менее 10% того, что проходит через порт. Представление о том, насколько большой стала Ндрангета, дали ранние часы 15 августа 2007 года – в национальный праздник Успения Богородицы в Италии, – когда двое вооруженных людей из Ндрангеты застрелили четверых мужчин и двух мальчиков шестнадцати и восемнадцати лет, связанных с конкурирующим кланом, возле пиццерии в Дуйсбурге, в промышленном сердце Германии. Северная Европа, по-видимому, теперь была территорией Ндрангеты.

У Италии и Европы появилась новая мафиозная война. И хотя ее империя теперь была глобальной, Ндрангета оставалась так же привязана к Калабрии, как Коза ностра к Сицилии. В апреле 2008 года двое прокуроров, сломивших сицилийскую мафию, Джузеппе Пиньатоне, которому теперь было шестьдесят, и Микеле Престипино, пятидесяти, получили согласие на перевод в Калабрию. Их друг и союзник из летучей бригады Палермо, Ренато Кортезе, отправился с ними. Когда трое искали команду, которая могла бы сделать с Ндрангетой то же, что было сделано с Коза нострой, они поняли, что столкнулись с проблемой. Многие итальянские прокуроры содрогались при мысли о назначении в место, которое все считали и захолустьем, и вражеской территорией. В 2008 году в Калабрии были заполнены только двенадцать из восемнадцати прокурорских должностей, а в провинции было всего пять специалистов по борьбе с мафией. Однако в Милане подала заявку Алессандра. Она сказала начальству, что готова вернуться на юг. Она понимала, что работа будет «более рискованной» и более «трудной и сложной». Это лишь делало ее еще более неотложной.

В апреле 2009 года Алессандра и ее муж собрали вещи в своей миланской квартире и полетели на юг, следуя за солнцем вдоль западного побережья Италии. Когда самолет начал снижение, Алессандра увидела Эолийские острова на западе, затем Сицилию и снега Этны на юге, а потом улицы Мессины внизу. Пролетая над широкой синевой Пролива, она смотрела на белые пенные следы ржавых грузовых судов, огибающих оконечность Апеннинского полуострова и поворачивающих на север к Неаполю, Генуе, Марселю и Барселоне. Не впервые Алессандре пришло в голову, что ленивая дуга этого берега с подходящего расстояния образует форму очень большого пальца ноги.

Новая охрана Алессандры встретила ее в аэропорту Реджо. Они поехали по скоростной трассе в город колонной из двух машин. Дорога поднималась высоко над городом, огибая пыльные террасы, ведущие вглубь калабрийской территории. Внизу были мощеные улочки и обветшалые многоквартирные дома, чьи названия были знакомы Алессандре по десяткам расследований расстрелов и поджогов. Где-то там внизу были и бункеры – целые подземные дома, где годами прятались боссы Ндрангеты, выныривая через потайные двери и туннели, чтобы отдать приказы о новых убийствах и спланировать новый бизнес.

Достигнув северной окраины Реджо, две машины свернули на съезд и нырнули вниз, в город, спускаясь по крутым серпантинам, подпрыгивая на ухабах и выбоинах, опускаясь все ниже по узким, стремительно мелькающим улицам, пока не выехали к самой набережной. Оказавшись на ровной поверхности, водители ускорились и промчались по улицам мимо заброшенных отелей, заколоченных кинотеатров и пустых вилл, прежде чем снова повернуть в сторону холмов и проехать через ворота казармы карабинеров. За свои 3500 лет существования Реджо был средиземноморской державой, колыбелью королевства Италия, норманнской крепостью и курортом Ривьеры. Теперь это был бандитский край. Целые районы были закрыты для карабинеров или прокуроров. Для Алессандры домом на следующие пять лет станет квартира офицера с голыми стенами, втиснутая в крышу казармы с видом на Мессинский пролив.