В Калабрии исчезновение Леи Гарофало не требовало объяснений. У мафии даже существовал термин для людей, которые однажды просто пропадали: lupara bianca («белое ружье» – прим. пер.), убийство без трупа, свидетелей которому не было. В Пальярелле, удаленной горной деревушке на своде итальянского «сапога», где родились Лея и Карло, люди знали, что произносить имя Леи больше нельзя.

Совсем забыть ее они не смогли бы. Скромная мастерская Леи на первом этаже, со ставнями и водосточными трубами, выкрашенными в розовый цвет жевательной резинки, находилась всего в нескольких метрах от главной площади. Но четыреста жителей Пальяреллы научились жить со своими призраками уже давно. За три десятилетия тридцать пять мужчин и женщин были убиты в ходе мафиозных кровопотерь в Пальярелле и соседнем городке Петилия-Поликастро, включая отца Леи Антонио, ее дядю Джулио и брата Флориано. В таком месте, в такой семье исчезновение Леи могло казаться неизбежным, даже своего рода развязкой. Годы спустя ее сестра Мариза, глядя с улицы внизу на окно Леи на первом этаже, скажет: «Лея хотела свободы. Она никогда не склоняла головы. Но для людей, следующих за Ндрангетой, такой выбор считается очень эксцентричным. Очень серьезным. Хочешь быть свободным? Платишь жизнью». По сути, Мариза говорила, что никто ничего не мог поделать.

Алессандра Черрети знала, что многие ее коллеги разделяли эту точку зрения. Когда она прибыла в Калабрию из Милана семь месяцев назад, став новейшим судьей провинции, ее поразило, как много калабрийцев все еще воспринимали Ндрангету как неизменный факт жизни. За пределами Южной Италии мафию считали фильмом или романом, занимательной, даже гламурной легендой, которая, возможно, имела некую историческую подоплеку, но в эпоху более сложных проблем, таких как финансовые кризисы, изменение климата или терроризм, казалась сказкой ушедшей эпохи. Но не в Калабрии. Как и их более известные «кузены» на Сицилии и в Неаполе, Ндрангета была основана в середине-конце девятнадцатого века. Но в то время как сицилийцы, в частности, видели, как их власть неуклонно подрывается государственными репрессиями и народным сопротивлением, Ндрангета становилась только сильнее.

Организацией по-прежнему управляли ее основатели – 141 древняя семья пастухов и плантаторов апельсинов, правивших уединенными долинами и горными городками Калабрии. Ее рядовые бойцы также продолжали тихо вымогать миллиарды евро в год у калабрийских владельцев магазинов, ресторанов и производителей мороженого – и убивать особо упрямых карабинеров, судей или политиков, которые вставали у них на пути. Однако то, что преобразило Ндрангету, – это новый интернационализм. Теперь она поставляла 70–80% кокаина и героина в Европу. Она вымогала у итальянского государства и Европейского союза десятки миллиардов евро. Она посредничала в незаконных поставках оружия преступникам, повстанцам и террористам по всему миру, включая несколько сторон в сирийской гражданской войне. По подсчетам прокуроров, к 2009 году империя Ндрангеты охватывала пятьдесят стран, четверть планеты, от Албании до Того, связывая мафиозную войну в Торонто с убийством адвоката в Мельбурне, а заявленное владение целым районом Брюсселя – с пиццерией в Куинсе, Нью-Йорк, под названием Cucino a Modo Mio («Готовлю по-своему»), через которую поставляли кокаин. К началу второго десятилетия нового тысячелетия Ндрангета была, по почти любому показателю, самой могущественной преступной группировкой на Земле.

Если безжалостное насилие было топливом этой глобальной империи, то ошеломляющее богатство стало его результатом. По самым точным оценкам прокуроров, каждый год организация получала доход в размере 50–100 миллиардов долларов, что эквивалентно до 4,5% ВВП Италии или вдвое превышает годовой доход Fiat, Alfa Romeo, Lancia, Ferrari и Maserati вместе взятых. Денег было так много, что их отмывание и сокрытие требовали целого второго бизнеса. И калабрийцы настолько преуспели в отмывании денег, пропуская миллиарды через рестораны и строительные компании, небольшие офшорные банки и крупные финансовые институты, даже через голландский цветочный рынок и европейскую шоколадную торговлю, что коллеги Алессандры стали получать сведения о том, что другие организованные преступные группировки – выходцы из Восточной Европы, России, Азии, Африки, Латинской Америки – платили Ндрангете за то, чтобы она сделала то же самое с их состояниями. Это означало, что Ндрангета управляла потоком сотен миллиардов или даже триллионов нелегальных долларов по всему миру.

И именно это, распределение Ндрангетой денег глобальной преступности по всей планете, гарантировало, что калабрийцы присутствовали в жизни каждого. Миллиарды людей жили в их зданиях, работали в их компаниях, покупали в их магазинах, ели в их пиццериях, торговали акциями их компаний, имели дело с их банками и избирали политиков и партии, которых они финансировали. Будучи богаче крупнейших предприятий, банков или правительств, деньги, управляемые Ндрангетой, двигали рынки и меняли жизни от Нью-Йорка до Лондона, Токио, Сан-Паулу и Йоханнесбурга. В первые два десятилетия нового тысячелетия трудно было представить себе другое человеческое предприятие, обладающее таким влиянием на столь многие жизни. Самое примечательное: почти никто о ней не слышал.

Ндрангета – произносится ун-друн-гет-а, слово происходит от греческого andragathos, означающего доблесть и мужество, или от andragathizein, означающего творить добро, – оставалась загадкой даже для многих итальянцев. На самом деле это неведение было обусловлено в равной степени как восприятием, так и обманом. Многим северянам Италии было трудно даже представить богатство или достижения на юге. И контраст был разительным. На севере были Флоренция и Венеция, прошутто и пармиджано, бароло и бальзамический уксус, Ренессанс и Просвещение, «Милан» и «Интер», Ламборгини и Мазерати, Gucci и Prada, Караваджо, Микеланджело, Паваротти, Пуччини, Галилей, да Винчи, Данте, Макиавелли, Марко Поло, Христофор Колумб и Папа Римский. На юге были лимоны, моцарелла и зимнее солнце.

Это, знала Алессандра, была великая ложь объединенной Италии. Две тысячи лет назад юг был колыбелью европейской цивилизации. Но к тому времени, когда северный генерал Джузеппе Гарибальди объединил итальянский полуостров в единое государство в 1861 году, он пытался соединить грамотных, промышленных и культурных с феодальными, необразованными и лишенными канализации. Противоречие оказалось слишком велико. Север процветал в торговле и коммерции. Юг приходил в упадок, и миллионы южан уехали, эмигрировав в Северную Европу, Америку или Австралию.

Со временем провинции к югу от Рима стали известны как Меццоджорно (Mezzogiorno), земля, где полуденное солнце палило над головой, засушливая, дремотная равнина крестьян-фермеров и рыбаков на маленьких лодках, протянувшаяся от Абруццо через Неаполь до острова Лампедуза, в 110 километрах от Северной Африки. Для большей части юга такое широкое описание было неуклюжим стереотипом. Но для Калабрии, «носка сапога», оно было точным. Римляне называли ее Бруттиум, и на протяжении 300 километров с севера на юг Калабрия представляла собой не что иное, как заросли колючего кустарника и голые скалистые горы, перемежающиеся рощами корявых олив и полями мелкой серой пыли. Было жутко пусто: более века эмиграции привели к тому, что калабрийцев и их потомков за пределами Италии было в четыре раза больше, чем на родине. Когда Алессандру везли из Реджо в сельскую местность, она проезжала мимо вереницы пустых городков, заброшенных деревень и покинутых ферм. Ощущалось, будто это последствия гигантской катастрофы – что, если учесть столетия изнуряющей нищеты, так оно и было.

Тем не менее в этом месте была суровая красота. Высоко в горах волки и дикие кабаны бродили по лесам из бука, кедра и дуба каменного. Ниже вершин глубокие трещины в скалах раскрывались в крутые ущелья, по которым неистово неслись к морю ледяные реки. По мере смягчения склона леса уступали место виноградникам и летним пастбищам, за которыми следовали равнины в устьях рек, заполненные лимонными и апельсиновыми садами. Летом солнце выжигало землю, превращая почву в порошок, а колючую траву – в обожженное золото. Зимой снег покрывал горы, а шторма обрушивались на прибрежные скалы и уносили пляжи.

Алессандра задавалась вопросом, не жестокость ли их земли порождала такую свирепость в калабрийцах. Они жили в древних городках, построенных на естественных скальных крепостях. На своих полях они выращивали жгучий перец чили и опьяняющий жасмин и разводили коров с большими рогами и горных козлов, которых целиком зажаривали на очагах, топленных узловатой виноградной лозой. Мужчины охотились на кабанов с ружьями и на меч-рыбу с гарпунами. Женщины приправляли сардины острым перцем и месяцами сушили форель на ветру, прежде чем превратить мясо в пряное коричневое рагу. Для калабрийцев также почти не существовало разделения между священным и мирским. В дни святых утренние процессии сменялись послеполуденными уличными пиршествами, на которых женщины подавали огромные тарелки маккерони с ндюйей – острой, мягкой колбасой из перца цвета молотого кирпича, запивая черным вином, которое окрашивало губы и обжигало горло. Когда солнце начинало садиться, мужчины танцевали Тарантеллу, названную так по эффекту ядовитого укуса тарантула. Под аккомпанемент мандолины, ритм бубна из козьей кожи и песню о несчастной любви, материнской любви или остром ощущении горячей струи крови из сердца заколотого предателя мужчины часами соревновались, кто сможет станцевать быстрее и дольше всех. «Греция Италии», – писали газеты, хотя на самом деле это было оскорблением для Греции. В отличие от своего ионийского соседа, легальная экономика Южной Италии не росла с начала тысячелетия. Безработица среди молодежи, составлявшая более одного из двух, была одной из самых высоких в Европе.

Однако на юге произошло развитие одного рода. Многие южане считали создание Гарибальди итальянского государства с доминированием севера актом колонизации. Уже проклятые за то, кто они есть, они мало заботились о северном мнении о том, что они делают. По всему Меццоджорно, с момента рождения Республики, бандиты были обычным явлением. Некоторые организовывались в семейные группы. За полтора века с момента объединения несколько сотен семей в Неаполе, Сицилии и Калабрии разбогатели. И будучи преступными повстанцами, которые утверждали, что тайно подрывают оккупационное государство, они использовали близость и верность семьи и жестокий кодекс чести и праведного сопротивления, чтобы набросить на свое богатство завесу омерты. Даже в 2009 году калабрийские боссы мафии все еще одевались как фермеры, выращивающие апельсины. Лишь в последние несколько лет итальянское правительство начало осознавать, что эти грубые мужчины, с их птицелицыми женщинами и отбившимися от рук сыновьями, являются одними из величайших преступных воротил мира.

По крайней мере в том, кто управлял Ндрангетой, не было никакой тайны. Отсталость юга была социальной в той же мере, что и материальной. Традиция гласила, что каждая семья – это миниатюрное феодальное королевство, в котором безраздельно господствовали мужчины и мальчики. Мужчины предоставляли своим женщинам мало власти или независимости, даже жизни за пределами существования в качестве вассалов семейной собственности и чести. Подобно средневековым королям, отцы выдавали своих дочерей-подростков замуж, чтобы скрепить клановые союзы. Побои дочерей и жен были обычным делом. Для мужчин женщины были желанны, но бестолковы, им нельзя было доверять в верности или управлении собственной жизнью, и ради их же блага их нужно было строго держать в узде. Женщин, которые были неверны, даже памяти мужа, умершего пятнадцать лет назад, убивали, и делали это их отцы, братья, сыновья и мужья. Только кровь может смыть семейную честь, говорили мужчины. Часто они сжигали тела или растворяли их в кислоте, чтобы наверняка стереть семейный позор.

Такое извращение семьи было бы необычным в любое время и в любом месте. Особенно в Италии, где семья была почти священна. Степень женоненавистничества побудила некоторых прокуроров сравнить Ндрангету с исламистскими боевиками.

Итак, да, калабрийские прокуроры говорили бы, жизнь женщины Ндрангеты, такой как Лея Гарофало, была трагична. И да, бесчеловечный сексизм Ндрангеты был еще одной причиной уничтожить ее. Но это не означало, что женщины были особо полезны в этой борьбе. Почти с самого дня прибытия Алессандры из Милана в апреле 2009 года многие ее коллеги говорили ей, что женщины в мафии – всего лишь ее жертвы. «Женщины не имеют значения», – говорили они. Узнав об исчезновении Леи, они признавали, что новость разбивает сердце, особенно для тех, кто знал Лею и Дениз под защитой свидетелей. Но смерть Леи была лишь симптомом проблемы, настаивали они. Она не имела отношения к причине.

Алессандра не соглашалась. Она не претендовала на особое понимание семейной динамики. Алессандре был сорок один год, она была замужем, детей не было, и ее внешность – стройная, безупречно одетая, с короткими прямыми волосами и четким, мальчишеским пробором – подчеркивала холодный профессионализм. Однако когда дело касалось Семьи, Алессандра утверждала, что логично предположить: женщины играют существенную роль в преступной организации, структурированной вокруг родства. Семья была жизненной силой мафии. Как невидимая, необрезанная пуповина, семья была тем, как мафия доставляла себе питающую, укрепляющую силу. И в сердце любой семьи – мать. Кроме того, возражала Алессандра, если бы женщины действительно не имели значения, зачем мужчинам рисковать всем, чтобы убить их? Женщины должны быть чем-то большим, чем просто жертвами. Будучи сицилийкой и женщиной внутри итальянской судебной системы, Алессандра также кое-что знала о патриархатах, которые принижают женщин, даже полагаясь на них. Большинство судебных чиновников упускали из виду важность женщин Ндрангеты, говорила она, потому что большинство из них были мужчинами. «И итальянские мужчины недооценивают всех женщин, – говорила она. – Это реальная проблема».

В то время, когда пропала Лея Гарофало, доказательства в поддержку взглядов Алессандры были на виду в каждой итальянской газете. Уже два года пресса заполняла свои страницы сенсационными обвинениями и откровенно консервативными взглядами государственного прокурора в Перудже по имени Джулиано Мининьи. Мининьи обвинил американскую студентку Аманду Нокс – при содействии двух мужчин, один из которых был ее парнем пятидневной давности, – в убийстве ее британской соседки по квартире, Мередит Керчер. Мининьи утверждал, что оба мужчины были во власти сатанинского обаяния Нокс. Вслед за Мининьи адвокат по делу описал Нокс как «демоницу… Люцифероподобную, бесовскую… преданную похоти». Мининьи, 59 лет, набожный католик и отец четырех дочерей, позже рассказал документалисту, что хотя вещественных доказательств против Нокс было мало, ее «раскрепощенный» характер и «отсутствие морали» убедили его. «Она приводила парней домой, – размышлял он. – Удовольствие любой ценой. Это лежит в основе большинства преступлений».

В итоге Нокс и ее парень были оправданы по апелляции дважды, а прокуроры подверглись критике со стороны Верховного суда Италии за представление дела с «ошеломляющими изъянами». Но на момент исчезновения Леи до первого обвинительного приговора Нокс оставались дни, и версия событий Мининьи – что незамужняя американка, переспавшая с семью мужчинами, как раз и есть тот дьявольски извращенный тип, который заставит секс-рабов убить свою соседку, – была общепринятой истиной.

Алессандра не читала лекций коллегам о женской эмансипации. В их собственной жизни они были свободны придерживаться любых взглядов, и она не собиралась позволять никому из них думать, что она просит особого отношения. Но когда дело касалось прорыва омерты, окутывавшей крупнейшую мафию Европы, Алессандра утверждала, что у государства есть практические причины обращать внимание на предрассудки бандитов. Ндрангета была почти идеальной преступной организацией, с какой только можно было столкнуться. Она существовала полтора века, нанимала тысячи людей по всему миру и зарабатывала десятки миллиардов в год. Она была не только самым большим препятствием на пути превращения Италии в современное, единое государство, но и дьявольским извращением итальянской семьи, которая была сердцем и сущностью нации. И тем не менее всего несколько лет назад итальянское государство едва осознавало ее существование. Когда она прибыла в Реджо-ди-Калабрия, никто во Дворце правосудия не мог дать Алессандре ничего, кроме приблизительных оценок количества людей, нанятых Ндрангетой, мест ее деятельности или даже, с точностью до 50 миллиардов долларов в год, суммы ее доходов. Та свобода воли и независимость, которую олицетворяла Лея Гарофало, и убийственный шовинизм, обрушившийся на нее в результате, представляли собой один из немногих случаев, когда Ндрангета вышла из тени. В то время, когда прокуроры только начинали понимать, «насколько огромной стала Ндрангета и насколько мы ее недооценили», по словам Черрети, свидетельские показания Леи против Карло Коско также стали одним из первых взглядов прокуроров внутрь организации. Жестокое мракобесие Ндрангеты было не просто трагедией, говорила Алессандра. Это был огромный изъян. При правильном подходе он мог превратиться в экзистенциальный кризис. «Освобождение их женщин, – говорила Алессандра, – это способ уничтожить Ндрангету».