Сезон дождей завершился, и природа заблагоухала. Стояла тёплая и сухая февральская ночь. В кустах и травах пели и верещали цикады. Лёгкий ветерок ласково касался ветвей пальм. Полная Луна высветлила небо. Редкие облачка порой появлялись на чёрном небосводе полном звёзд и созвездий. Вот такой дивной ночью в джунглях Чако на запад медленно продвигался отдельный кавалерийский эскадрон Первой пехотной дивизии числом в 175 сабель. Копыта и бабки лошадей были обмотаны тряпками. Чтобы кони были спокойны и не ржали, верховые гладили коней по храпам. Кавалеристам было запрещено курить и громко разговаривать. Люди общались только шёпотом. Словом движение происходило в полной тишине. Иногда эту тишину нарушали удары мачете или топора, когда нужно было срубить мешавшую движению, перегородившую тропу, полу-упавшую пальму. Ветви деревьев и пальм хлестали людей и лошадей, но те упрямо шли вперёд.

Впереди эскадрона быстро и умело, хорошо ориентируясь среди чащобы, какими-то своими, известными им одним тропами пробиралась и указывала дорогу кавалеристам босоногая, полуголая разведка из воинов-индейцев гуарани́. Разведчики были разукрашены боевыми и маскировочными рисунками, нанесёнными на лица, торсы, плечи, грудь и даже на ноги. Они использовали в качестве краски сажу, рыжую глину и какие-то, знакомые лишь аборигенам, естественные красители. Только лёгкие штаны, закатанные до самых колен, прикрывали их тела. Они были вооружены луками и стрелами, которыми владели бесшумно и превосходно. Их стрелы могли разить точно в цель за 150 метров. Наиболее рослые индейцы несли в руках недлинные 2-х метровые копья, которые метали до 40, а иной раз и до 50 метров с той же точностью, как и стрелы.

Во главе эскадрона в сёдлах ехали трое. Старшим среди них был капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов, бывший ротмистр Псковского лейб-драгунского Ея Величества полка. Справа от него ехал его помощник и начальник разведки лейтенант Александр фон Экстейн. А слева начальник штаба – капитан и также бывший есаул кубанского войска Алексей Иванович Пазухин.

Через четверть часа бесшумного движения эскадрона, вынырнув из чащи словно тени, к лейтенанту подошли двое разведчиков-гуарани́. Капитан Касьянов махнул рукой и эскадрон остановился. Индейцы тихо, немногословно и очень быстро что-то сказали лейтенанту на своём языке. Фон Экстейн внимательно выслушав их, утвердительно махнул головой, что-то ответил и гуарани́ вновь растаяли в джунглях.

Командир пулеметного взвода парагвайской армии.

– Что там впереди, Саша? Что они сказали? – спросил Касьянов у лейтенанта, который неплохо знал язык аборигенов и мог с ними объясняться.

– Они сказали, что боливийцы стоят лагерем у деревни Сааведра. Лагерь укреплён плохо, но дорога обстреливается их пулемётами.

– Сколько пулемётов у них?

– Они видели не менее трёх, – отвечал лейтенант.

– Господа офицеры, перед серьёзным делом надо дать отдых людям и лошадям. Мы прошли за сутки более 25 вёрст, – произнёс капитан Пазухин.

– Ты прав, Алексей. До противника ещё далеко. Время у нас есть. Прикажи эскадрону оставить сёдла и командуй отбой, – согласился Касьянов.

* * *

Кавалеристы спали вповалку у небольших костров, подстелив под себя пончо. Сёдла служили им подушками. Лошади были рассёдланы, укрыты попонами, обротки и удила были сняты, и те медленно тёрли зубами листья и овес. Пятеро часовых неспешно ходили вокруг лагеря. Не спали и разведчики-гуарани. Они сидели группой в десять человек у своего отдельного костра, тихо разговаривали и что-то варили в небольшом котле.

А трое офицеров расположились у костра на биваке в самом центре лагеря. Касьянов и Пазухин не спали. Они выпили по паре глотков «мескаля»[11] и пекли картошку, закопав клубни в угли. Лейтенант Александр фон Экстейн дремал, склонившись головой на седло.

– Интересные люди эти гуарани́. Лошадей вроде бы знают, любят их, но верхом не садятся. Воюют и ходят только пеши, – произнёс Пазухин.

– Они говорят, что пешком в джунглях передвигаться удобнее. Лошадей используют как тягловую силу. Возят на них вьюки, впрягают их в лёгкие повозки-волокуши, типа двух длинных оглобель, стянутых ремнями, которые крепят на груди и холке лошадей, – включился в разговор лейтенант, ранее, казалось, уже задремавший.

– Однако, какой сметливый и храбрый народ гуарани́. Держатся независимо. Слову своему верны. Внимательно следят за всем, что происходит у нас, – произнёс Касьянов.

– Они утверждают, якобы их древние предки были белыми, как и европейцы. Сколь это правдоподобно? – с интересом спросил Пазухин, пошевелив палкой в углях, пытаясь рассмотреть, как печётся картошка.

– Не спеши, Лёша. Не вороши угли раньше времени. Пусть ещё попечётся. Да и угли ещё слабые, – заметил Касьянов.

– произнёс засыпающий лейтенант.

– Вот ещё один поэт! Скольких таких пришлось повстречать на войне. Или они на войне, как грибы родятся? – с усмешкой произнёс Пазухин.

– Я не часто встречал. Здесь в Парагвае знаю одного – Полякова из донских казаков, – заметил Касьянов.

– О, Борис. Тебе не свезло. Я уже в окопах Германской познакомился с таковыми, и понял, что война пробуждает порой самые высокие и благородные человеческие эмоции.

– Интересно. Поведай, Алексей, – с интересом попросил Касьянов.

– Ну вот, например, Николай Гумилёв. Слышал о нём? – спросил Пазухин.

– Ещё бы! И ты был знаком с Гумилёвым? Где, когда?

– Это произошло в Питере. Весной 1917-го. Выпал мне отпуск, и прямо с фронта мы двинули в Петроград. В кабаке увидел я Гумилёва, там и познакомились. Забыл название той ресторации…Какой-то «Приют…». Точно не помню. Словом, кабак, где собиралась вся питерская богема. А привёл меня туда ещё один поэт. Но об этом потом…, – стал рассказывать Пазухин.

– Он что ж, пил и читал стихи?

– Да, ты знаешь, мы с другом вошли и тот будучи сам из поэтической среды сразу узнал Гумилёва. Совпало так, что Гумилёв тоже приехал с фронта и сидел со своими друзьями-фронтовыми офицерами. Мы сразу к ним подъехали и уселись все вместе. Помню много интересных рассказов, и стихи лились, как и пиво в тот день. А второй раз встретились там же, так пили водку и опять читались стихи. Был там с ним в цивильном друг его, тоже поэт или писатель с простой фамилией Ива́нов. Георгий кажется.

– Я слышал, что Гумилёв слыл немалым храбрецом и героем?

– Немного, не мало, но два Георгия у него красовались на груди, – отвечал Пазухин.

– Вроде бы, большевики расправились с ним? – спросил Касьянов.

– Да, печальная участь. Не пощадили суки этого талантливого и умного человека.

– Надо помянуть его, – произнес Пазухин и перекрестился.

Касьянов же согласно кивнул головой и разлил по кружкам. Они выпили по глотку.

– А тот, кто привёл тебя, что за персона? – спросил Касьянов.

– Знаешь, Борис. То – загадочная личность, артиллерист, прапорщик. Из реалистов сразу на фронт. Стихи писал неплохие. Звали его Кирилл Космин. Мы с ним в Брусиловском прорыве участвовали. Он в нашей конно-артиллерийской батарее служил. Артиллеристы эти здорово нам тогда под Тернополем помогли при прорыве австрийского фронта. И в разведку мы с ним ходили. Это с ним я весной 17-го в Питер в отпуск ездил и с Гумилёвым познакомился. Потом уже после Германского фронта мы пересекались. В 18-м году весной на юге встретились, в Мелитополе. Тогда с Дроздовским на Дон прорывались, вот там и повстречались. Он – молодец, сразу с нами пошёл и дрался у Дроздовского в стрелках пока его в артиллерию не направили. Генерал Деникин тогда начал реорганизацию Добрармии. А я тогда же к кубанцам подался в конницу.

– Да, славное было начало Белого дела! Есть, что вспомнить! – с грустью произнёс Касьянов, – Я у Деникина только весной 1919-го оказался.

– А потом мы встретились в октябре 19-го в Касторной – под Воронежем. И я тогда же познакомился ещё с одни известным поэтом. Зовут его Николай. Всё время путаюсь с его фамилией – Староверов, Трувоверов… Вспомнил – Туроверов! Я его не раз потом слушал и на Лемносе. Когда прощались, а он в Европу уезжал, то столь душевные стихи читал, что до слез тогда пробирало.

– Ну ты даёшь, Алексей! Такую фамилию не запомнить. Ведь это – наш эмигрантский Есенин.

– Ты знаешь, Борис, я о Есенине мало слышал и стихов его не знаю.

– Напрасно, Лёша! Есенин – это новая звезда России. Крестьянский поэт, талант, загубленный советами, – упрекнул Касьянов.

– Уволь, он, как я слышал, спелся с большевиками.

– Навряд ли. Почему тогда его нашли повешенным в гостинице «Англитер»? Такой жизнелюбивый человек, каким был Есенин, сам себя в петлю не сунет.

– Бог – ему судья! Туроверов-то в эмиграции, в Париже. А вот что сучилось с Косминым и с нашим общим другом Усачёвым – неизвестно. В эмиграции я о них ничего не слышал. Наверно остались в России и как-то скрываются от ГПУ и чекистов. Может быть и в лагерях сидят, а может быть уже и в живых их нет, – подметил Пазухин.

– А как тебе сейчас стихи Туроверова? Он ведь и ныне публикуется.

– Стихи-то сильные, но я не силён ни в словесности, ни в филологии, ни в философии. Давай лучше выпьем ещё, да картошку попробуем, испеклась поди, – предложил Пазухин.

Колонна парагвайских пулеметчиков в движении.

Касьянов согласился и разлил спиртное по кружкам. Они разворошили угли и достали из костра с десяток картофелин. Разбудив лейтенанта, предложили ему выпить с ними. Тот отказался от выпивки, но картошке обрадовался. Очистив клубни от горелых мест, присолили. Сдвинув кружки, капитаны выпили за здоровье. Закусили дымившейся горячей картошкой. Та чуть-чуть пригорела, покрылась коричневой корочкой, но была очень вкусна. Лейтенант, покурил, слушая разговор своих сослуживцев, затем укрывшись пончо, вновь отдался сну.

А Пазухин и Касьянов всё предавались воспоминаниям. Теперь они вспоминали о своих любимых женщинах. Алексей рассказывал, как он познакомился со своей будущей женой в Феодосии в 1920-м. Честно поведал, что «снял» её, как девочку в ресторане. Кстати вспомнил и о том, что тогда услышал выступление ещё одного «поэта» – «иуды» Волошина.

– Да, Волошин – масон! Он на белых вроде бы работал, но и красные его не тронули. А не тронули потому, что был двойным тайным агентом ВЧК. В Крыму в конце 1920-го – в начале 1921-го жестокие кровавые расправы были с теми, кто советскую власть не любил, но Волошин все ж в эмиграцию не ушёл. И вот его большевики не тронули, – подметил Касьянов.

– Я бы этого Волошина уже в 20-м к стенке прислонил, но общественное мнение…, мать их! Гнилая интеллигенция! – согласился Пазухин.

– Ну, а когда же ты женился, Алексей?

– Это, друг мой, Боря, уже на Лемносе случилось, после того, как понял я, что она за мной до конца последует. В ноябре 20-го уже за Турецким валом, от Карповой Балки, где нас красные в кавалерийском сражении в конец разнесли[12], я через весь Крым верхом за два с половиной дня к ней долетел в Феодосию. А уж оттуда мы вместе с кубанскими казаками на последнем корабле на остров Лемнос пришли. Понял я, что раз она за мной и в такую дыру последовала, то значит не просто в эмиграцию подалась, – подвёл итог Пазухин.

– А где она сейчас?

– В Асунсьоне, ждёт меня с двумя детьми – с сыном и с доченькой, – отвечал Пазухин.

– Счастливый ты, Алексей. У тебя жена и двое детей! – промолвил Касьянов и вздохнул.

– А ты почему не удосужился? – спросил Пазухин, зевая и потирая глаза.

– Потом как-нибудь расскажу. Ложись, поспи капитан. Завтра тяжёлый день будет, – промолвил Касьянов.

Пазухин утвердительно и сонно качнул головой, устроился на подстилке, подложив под голову седло. Касьянов укрыл его кавалерийской буркой и тот вскоре засопел. А командир эскадрона предался своим нелёгким воспоминаниям.

* * *

Комэск Касьянов долго смотрел на догорающие угли костра и пытался обрести покой в душе. Ему казалось, что чувство мира и покоя вот-вот вернётся к нему. Но разговор с Пазухиным и выпивка слишком растревожили его. Потому мысли о любимой женщине вновь приходили к нему и не давали покоя.

Он тогда ещё ротмистр Русской армии Юга России впервые увидел её в театре «Ренессанс» в Севастополе летом 1920-го года. Приехав в Севастополь на несколько дней после контузии с фронта на лечение, он намеревался по предписанию врачей ехать через несколько дней под Феодосию на Чокракские лечебные грязи. Здесь в Севастополе он услышал, что дают какую-то новую музыкальную постановку Кальмана, не удержался и купил билет в театр. Ещё будучи корнетом (после окончания 2-го Московского Императора Николая I кадетского корпуса), он полюбил театр и особенно оперетту.

Прима великолепно пела, исполняя первую роль в недавно полюбившейся российской публике оперетте «Сильва». Чудный, бархатистый контральто[13] певицы и её внешность сразили его. Он дождался её после окончания оперетты у служебного входа, поцеловал руку, представился, подарил цветы и пригласил в ресторан. К его удивлению она согласилась, и они поехали пить шампанское.

Три бутылки полусухого сразу сблизили их, и они перешли на «ты». Она очаровательно курила через мундштук длинную папиросу и пускала кольца дыма ему в лицо. Между ними завязался интимный разговор. Ротмистр крутил концы русых усов и взирал на неё голубыми тёплыми хмельными глазами. Разговор их вроде и был поверхностным, но сопровождался столь яркими и невербальными проявлениями, что им самим казалось будто бы они попали в какой-то сказочный мир. Она неспешно жестикулировала своими гибкими руками и длинными пальцами, что напоминало ему стебли лилий, колеблемых потоками чистых речных вод. Отпивая шампанское небольшими глотками, она томно вздыхала. Её тёмно-синие глаза порой вспыхивали страстью кошки, которая на охоте готовится к нападению. Ярко крашенные уста-кораллы, сахарные зубы взывали к поцелуям. Стрижка под каре, чёлка каштановых волос, длинная шея, доступные для нежных прикосновений и ласк – вызывали в нём неуёмную страсть. Ему хотелось взять её за волосы обеими руками, терзать её своими лобзаниями и душить в своих объятиях. Она медленно и сладострастно откусила кусочек шоколадной плитки, обнажая белоснежные передние зубы, прижав шоколад кончиком языка к нёбу, ожидая, когда тот растает. По телу ротмистра от маковки головы и до чресл прошла волна трепета. Он не выдержал и нежно коснулся своими устами её уст. Она также нежно и томно отвечала ему тем же. Окружающий мир пропал куда-то. В шумящем, спорящем, пьющем, закусывающем, ресторане, казалось остались только они одни.

– Поедем ко мне? – тихо произнёс он ей на ушко.

– Куда к тебе? – столь же тихо спросила она.

– Ко мне на квартиру.

– Едем.

Он поднялся, склонился, поцеловал кисть её правой руки, поцелуями покрыл её тонкие персты. Затем предложил ей руку. Она подала свою и поднялась со стула. Её чуть-чуть пошатывало.

– Голова кружится, – устало произнесла она, туша папиросу в остатках шампанского в бокале.

Ротмистр нежно охватил её талию. Её правая легла ему на золотой погон. Так она смогла опереться на него. Не спеша он повёл её к выходу. За парадным входом в ресторацию благоухал южный, закатный вечер. На улице после дымного, прокуренного ресторана их овеяло и освежило соленым морским ветерком. Грозный, величественный, седой Севастополь отходил ко сну. Где-то со стороны Южной бухты доносился то шум корабельных винтов, то отдалённый грохот якорной цепи, то треск лебёдки, то какие-то другие, неясные звуки, характерные только для приморских городов, располагавших большой гаванью с множеством кораблей и пароходов. Борис позвал извозчика. Тот явился из наступающей синевы, верно где-то рядом ожидал подгулявших пассажиров. Осадил коня, остановил коляску напротив «парочки». Они уселись, и извозчик повёз их по указанному адресу на Георгиевскую балку.

Когда они поднялись на второй этаж, и он закрыл за собой дверь, повернув ключом в замке изнутри квартиры, она обернулась к нему и скинула шляпку и меховую чернобурую накидку на пол. Он же начал быстро расстёгивать ремень и портупею, с притороченной к ним кавалерийской шашкой и кобурой с револьвером. Тем временем она сама стала расстёгивать свою полупрозрачную блузу. Тут они ринулись друг к другу и слились в длительном поцелуе. Следом он начал лобзать её шею и срывать с неё длинную узкую юбку. Она была послушна и своими движениями помогала ему. Его воинская форма и её гардероб разлетались по всей комнате, падая на стулья, на стол, на пол. В экстазе он успел раздеться до голого торса, стянул сапоги, оставаясь в нижнем белье. Она же оказалась почти нагой, и оставалась в одних чулках. Он подхватил её, такую доступную и желанную и понёс на руках в постель.

Потом в постели она охватила его за пояс своими скрещенными ногами, словно не желая выпускать из своих сказочных объятий и пут. Он успевал лобзать перси, шею, бёдра и, казалось, пил её, как дорогое дивное вино. Она бесконечно то стонала, то стенала в экстазе их любовного совокупления. Их безумной страсти казалось не было конца. Она извивалась и билась в его объятиях, расцарапывая его спину и плечи ногтями. Ему порой чудилось, что он в бесконечном и сладострастном, но жестоком и смертельном бою залёг в окопе и шлёт врагу в исступлении пулемётные очереди одну за другой, что осколки от взрывов ранят его сверху.

– Я сгораю от страсти, – шептал он.

– Не сгорай весь, оставь мне себя ещё! Ещё, ещё, ещё! – в исступлении вторила она.

– Ты подобна дрожащему из-за отдачи, рвущемуся из рук пулемёту, горячему от длительной стрельбы и жаркого боя, – вновь шептал он, сжимая её в своих объятиях.

– О, счастье моё! Как же давно мне не хватало этого! – лепетала она своим бархатным контральто, «осыпая» и раня его своими ногтями.

Даже после того, когда изнеможение охватило его, он застонал, но продолжал целовать её глаза, шею, плечи, колени и стопы. Казалось, что её естество, словно дивный цветок источает какой-то чудный нектар, вокруг которого он словно пчела всё кружил и не мог оторваться. Что-то дивное творилось той летней крымской ночью в небольшой севастопольской квартире! Та ночь в жизни Бориса Касьянова стала одной из тех незабываемых, которые зрелые мужчины помнят и вспоминают до конца своей жизни.

В этом полуобморочном любовном бреду они пребывали двое суток. Потом его приму вновь отвлекла сцена. Но после сцены они вновь ехали в ресторацию, а затем на квартиру, и так день за днём. Время прекратило свой ход для Бориса. Ему показалось, что нет ни войны, ни ран, ни смерти, ни болезней. Все эти дни в Севастополе он жил в каком-то сладостном, бархатном тумане. Но их медовый роман был недолог, так как он через десять дней был вынужден на несколько дней уехать в Феодосию, чтобы отметиться там по поводу лечения. Хотя любовь уже излечила его.

Пулемётный расчёт и солдаты парагвайской армии.

Вернувшись из Феодосии, Касьянов смог увидеться со своей примой только два раза. Один раз после спектакля, второй раз уже на вокзале, когда она провожала его на фронт. Он тогда уезжал в Мелитополь. Она была явно расстроена и смахивала слёзы, навернувшиеся на глаза. Он целовал её и обещал вернуться живым. Но в России они больше не увиделись. Гражданская война разлучила их надолго.

Только после Галлиполийского сидения[14] Касьянов смог разведать, где она выступала со своей труппой. Он нашёл её в Праге весной 1924-го года. Их встреча была тёплой, но всё же он почувствовал, что она переменилась и, вероятно, охладела к нему. Явно у неё был иной обожатель и богатый покровитель. Он не осмеливался допытываться об этом. А она ничего не рассказывала о своей жизни за последние годы. Да и насколько возможна была их встреча после трагедии и эвакуации из Крыма в ноябре 1920-го года? Откуда могла она знать, остался ли он жив после жестоких сражений и разгрома Русской армии, под Каховкой, Мелитополем, Перекопом, Карповой балкой, у Юшуня. Он понимал это и мысленно оправдывал её.

Борис вновь приложил все усилия к тому, чтобы вновь войти в её сердце. Но теперь он был беден и практически бездомен. Они встречались полтора месяца. Возможно, она опять увлеклась им. Зачастую их встречи в кафе и в гостинице оплачивала его прима. Он пытался работать то грузчиком, то стропальщиком, то таксистом, но достаточно заработать не получалось. Касьянов явно чувствовал и видел, что не может удовлетворить её материальных запросов, а жить за её счёт он не хотел и не мог. В Праге и в других городах Чехословакии устроиться ему не удавалось. Средств для их свиданий, тем более на совместную жизнь не хватало. И тут ему пришло письмо из Южной Америки. С болью в сердце он объяснился с ней, и к её удивлению уехал в Парагвай. Сердце его было разбито. За восемь лет эта боль так и не утихла совсем, а просыпалась при каждом намёке.

* * *

Следующим утром 15-го февраля эскадрон был тихо поднят в шесть часов по полуночи. На подъём, умывание и личные потребности ушло 15 минут. Ещё 15 минут хватило на лёгкий завтрак. Кони были быстро оседланы и взнузданы. Разведка бесшумно уже ушла вперёд. Без четверти семь утра эскадрон выступил на запад. Парагвайская кавалерия продиралась сквозь джунгли до самого вечера, лишь иногда останавливаясь на отдых на пол часа. Вечером, когда уже сумерки пали на джунгли и когда запели цикады, Касьянов остановил своих людей и велел занять позиции. Разведчики сообщили, что западнее на расстоянии в полторы мили начинается открытая местность (саванна). Там на перекрестье дорог у большой деревни располагался лагерь боливийцев. Лошадей велено было не расседлывать, но отвести в тыл эскадрона. Вокруг расположения эскадрона были выставлены посты охранения и секреты. Курить и разводить костры запретили. Людям было приказано тихо вести себя, громко не разговаривать, отдыхать, но держать оружие наготове.

Собрав всех офицеров в кружок в стороне от позиций, командир эскадрона и начальник штаба повели совещание. На совещании кроме Касьянова присутствовало ещё шестеро человек. На бурке развернули подробную карту-двухвёрстку, составленную русскими разведчиками ещё лет пять назад.

– ¡Señores oficiales! Tenemos que atacar el campamento Boliviano cerca de la aldea de Saavedra, y luego, por orden del comando, decidimos lanzar un ataque inesperado y poderoso a la fortificación de Pueblo Navidad. Esta misión fue ordenada por nuestro escuadrón de caballería de La primera división de infantería. El enemigo no nos espera. Pero tiene al menos tres puntos de ametralladora. Los cálculos de ametralladoras están protegidos por bolsas de arena. Puestos secretos y guardias expuestos, (Господа офицеры! Нам предстоит атаковать лагерь боливийцев у деревни Сааведра, а затем по приказу командования принято решение нанести неожиданный и мощный удар по укреплению Пуэсто Навидад. Выполнить эту миссию приказано нашему кавалерийскому эскадрону Первой пехотной дивизии. Противник нас не ждёт. Но у него не менее трёх пулемётных точек. Пулемётные расчёты защищены мешками с песком. Выставлены секретные посты и караулы) – объяснял ситуацию на испанском Касьянов.

Пазухин оголив клинок своей шашки, водил её остриём по карте, указывая офицерам на расположение противника.

– Capitán, ¿es posible atacarlos desde la retaguardia o desde los flancos? (Господин капитан, возможно ли атаковать их с тыла или с флангов?) – спросил креол – один из лейтенантов (комвзвод).

– El terreno no permite eludir al enemigo desde la retaguardia o golpear desde los flancos (Местность совершенно не позволяет обойти противника с тыла или ударить с флангов), – отвечал начальник штаба.

– Bajo el fuego de las ametralladoras, podemos perder todo el escuadrón. Y nuestra tarea es noquear a los Bolivianos y ocupar un punto en el pueblo en el cruce de carreteras (Под огнём пулемётов мы можем потерять весь эскадрон. А наша задача – выбить боливийцев и занять пункт у деревни на пересечении дорог), – заметил усатый старший лейтенант из метисов.

– Claro, teniente. Pero no atacaremos sus ametralladoras con las fuerzas del escuadrón (Совершенно верно, лейтенант. Но мы не будем атаковать их пулемёты силами эскадрона), – отвечал Касьянов.

– ¿Cuál es nuestra tarea? (В чём заключается наша задача?) – спросил лейтенант креол.

– La tarea del escuadrón también es suya, Caballeros, noquear al enemigo del campamento después de eso, сómo se destruirán los nidos de ametralladoras (Задача эскадрона и ваша, господа, выбить противника из лагеря после того, как будут уничтожены пулемётные гнёзда), – отвечал Пазухин.

– ¿Y cómo se desactivarán las ametralladoras enemigas? (А как будут выведены из боя пулемёты противника)? – поинтересовался креол.

– Y esta es la tarea de la sede y la inteligencia. Pido a los señores oficiales que se dispersen y regresen a sus deberes. Preparen a la gente para la batalla. Espera al equipo al ataque (А это уже задача штаба и разведки. Прошу господ офицеров разойтись и вернуться к своим обязанностям. Готовьте людей к бою. Ждите команды к атаке), – закончил совещание Касьянов.

– Начальника штаба и командира разведгруппы прошу остаться, – добавил комэск уже только по-русски.

Пазухин и фон Экстейн остались. Прочие офицеры разошлись.

– Наша задача, господа, снять расчёты пулемётов противника за три минуты до начала атаки эскадрона, – произнёс Касьянов.

– Когда начнём? – спросил Пазухин.

– Утром, в пять часов, ещё до рассвета, – отвечал комэск.

– Борис, разреши мне? Я не раз ходил в разведку, лез под колючку, брал языка – попросил Пазухин.

– Нет, Алексей. Это – не разведка. Это – диверсионно-штурмовой бросок. Твоё дело – вести эскадрон в напуск на лагерь противника. Для кавалерии и конницы в современной войне главное – неожиданность нападения. Пулемётами займемся я и лейтенант с его разведчиками, – безоговорочно произнёс Касьянов.

– Господин барон, твои стрелки-гуарани́ смогут тихо, близко подобраться и снять секреты, а потом и расчёты двух пулемётов, что установлены левее и правее лагеря и фланкируют подходы к нему? – спросил он у фон Экстейна.

– Должны, – было ответом.

– Ну а третий? – спросил Пазухин.

– А с третьим займемся мы с лейтенантом. Как, Александр?

– Займёмся. Только нужно взять с собой пару гранат, – отвечал лейтенант.

Парагвайская пехота на марше.

– Да, этот третий пулемёт, установленный как раз на скрещении дорог, будет последним, после того, как гуарани́ снимут два первых и дадут знак об этом, – произнёс комэск.

– Значит два разрыва гранат будут означать начало атаки? – уточнил Пазухин.

– Вы догадливы, господин капитан, – тихо резюмировал Касьянов.

* * *

Предрассветным утром смолкли даже цикады. Деревья, кусты, травы, реки, озёра и болота, с крокодилами, прочими гадами и земноводными, насекомые, птицы и звери, всё замерло или уснуло как бы на час или полчаса перед восходом солнца. В воздухе повисла мельчайшая паутина лёгкого, влажного тумана, образующего росу. В этот час люди и животные спят особо крепким сном. Только самые опасные хищники, такие как ягуар или оцелот[15] выходят на охоту. Но самой опасной охотой в этот час становится та, которую ведёт человек.

Как раз в этот час десять разрисованных, закамуфлированных индейцев и два офицера в униформе цвета «хаки», выбрались из джунглей, и, где согнувшись, вперебежку, где ползком, двинулись к позициям боливийского отряда, занимавшего перекрестье двух важных дорог в провинции Чако. Лагерь боливийцев спал крепким сном. Часовых видно не было. Подобравшись ближе к вражескому лагерю, разведчики разделились на три группы. Одна группа из пятерых гуарани́ поползла левее, а вторая из пятерых – правее. Они тихо подобрались к спящим боливийским секретам и без звука перекололи часовых копьями и ножами. Это стало ясно по тихому свисту-клёкоту белохвостого дымчатого коршуна, которому так натурально подражали индейцы.

Двое офицеров подползли к лагерю и замерли недалеко от пулемётного гнезда, прикрывавшего перекрёсток. Они с тревогой смотрели в верх – в светлеющее небо. И вот сначала слева, а через несколько секунд справа вверх взметнулись две стрелы с горящей у наконечника паклей. Это был знак к броску. Всё было тихо. Вероятно, пулемётный расчёт боливийцев спал у пулемёта, устроившись на мешках с песком. Два офицера бесшумно поднялись и сделали бросок в сторону пулемётного гнезда. Не добежав метров двадцати до пулемёта, они замерли. Вырвав кольца с предохранителями, метнули гранаты и пали на землю. Два разрыва, взметнулись вверх и, казалось, разворотили пулемётное гнездо. Ещё через несколько секунд раздался конский топот, а следом лихой казачий свист встревожил и рассёк округу. Кавалерийский эскадрон парагвайской армии во весь опор нёсся на очнувшийся от сна лагерь боливийцев. Раздались первые хаотичные выстрелы и крики. Конский топот и гул атаки нарастали ежесекундно. Но тут совершенно неожиданно для офицеров, метнувших гранаты, ударил боливийский пулемёт. Он дал три явно прицельных и длинных очереди.

– Кто-то уцелел, суки! – прошипел лейтенант с досадой и злостью в голосе.

Касьянов поднявшись, присел и, развернувшись на восток, увидел, что пулемётными очередями положило и вышибло из строя с десяток лошадей, выбив из сёдел около полутора десятков кавалеристов. Верховые стали останавливать и разворачивать коней. Комэск понял, что Пазухин увидел – один пулемёт не подавлен, остановил атаку и стал возвращать эскадрон вспять – в укрытие. Теперь всё решали секунды…

Пулемёт дал ещё две длинных очереди и замолчал. Опыт и интуиция мгновенно подсказали, что закончилась лента и пулемётчик перезаряжает. Комэск тут же вытянул последнюю гранату, притороченную у пояса за спиной и метнулся к пулемётному гнезду.

– Стой! Борис, Стой! – прокричал лейтенант, пытаясь задержать командира.

За две-три секунды Касьянов стремительно пробежал около двадцати шагов и почти достиг пулемётного гнезда. Но пулемётчик успел перезарядить и дать короткую очередь. А комэск, падая грудью на ствол боевой машины успел выдернуть кольцо чеки и катнуть гранату в сторону расчёта.

Взрывом вновь разметало гнездо, но Касьянов остался лежать грудью к земле, прикрывая пулемёт собой. Лейтенант метнулся вслед за своим командиром. Подбежал, развернул командира, бережно положив его на спину. Пятна густой, алой крови обильно выступали у комэска на груди, пропитывая маскировку цвета «хаки».

– Зачем так? Борис! Дыши, не закрывай глаза, сейчас тебя повезут в санбат. Держись! – взывал к нему лейтенант со слезами на глазах.

– Пулемёт горячий,…отдача… и дрожал, как живой…, – пролепетал комэск в ответ и тяжело выдохнул, чтобы больше не дышать.

Солнце вставало над джунглями, озаряя первыми потоками света поле боя. Лейтенант поднялся и посмотрел на восток, утирая слёзы и прикрывая ладонью глаза от солнечных лучей. Эскадрон вновь перешёл в атаку и в развёрнутом строю атаковал расположение противника. Через четверть часа боливийцы бежали, полностью оставив лагерь, бросив оружие, пулемёты, убитых и оставив десятки раненых на милость победителя.

Капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов, бывший ротмистр Псковского лейб-драгунского Ея Величества полка, погиб 16 февраля 1933 года у деревни Сааведра. Его эскадрон разгромил боливийский отряд, прикрывавший важное стратегическое направление и скрещение дорог в провинции Чако. Посмертно Касьянову было присвоено звание майора. В честь него названы дорога, мост и улица «Mayor Kasianoff» в Асунсьоне. Сам он похоронен возле православного храма в столице Парагвая.

Удивительно ли? Поэтическая строфа, написанная сразу после победы в Великой Отечественной войне советским поэтом-фронтовиком Николаем Заболоцким, оказалась очень созвучной подвигу русского героя Чакской войны, хотя поэт верно не знал об этом герое. Вероятно, все войны похожи, и на каждой из них есть место подобным подвигам: