Свадебные празднества прошли безупречно, как и мечтал Саркар. Жизнь в крепости постепенно возвращается в норму. Я рада, потому что муж снова приглашает меня к себе по ночам. Празднования очень его утомили, хотя он отказывается это признавать. Но позволяет мне растирать ему больную спину маслом из трав, которое смешал доктор Хонигбергер.

По ночам мы в основном разговариваем, и я совсем не против. Я решила, что мне не очень нравится секс – все это пыхтение, потение и потом жжение между бедрами. Но я никогда не отказываю Саркару, когда он хочет заняться со мной любовью. Я мечтаю о ребенке, хотя чем дальше, тем туманнее становятся мои надежды.

Сейчас Саркару приятнее всего обсуждать свадьбу Наунихала. Он описывает мне процессии, еду, экстравагантные подарки, фейерверки на всю ночь, состязания борцов со стороны жениха и невесты, драгоценности и церемониальные наряды молодоженов и их свит.

А потом как-то раз я застаю махараджу в постели, укрытым белой простыней с головы до ног, будто труп. Сердце у меня испуганно екает. Только после долгих расспросов я узнаю, что его любимый генерал Налва погиб.

– Это я виноват, – бормочет Саркар. – Оставил его охранять северо-западную границу с недостаточным количеством войск, потому что хотел похвастаться армией на свадьбе. Налва был так мне верен, что даже не пожаловался. Но афганцы обо всем узнали и напали на него. Он был смертельно ранен. Если бы он отступил в город, то, возможно, получил бы нужную медицинскую помощь и выжил бы. Но он остался, потому что иначе афганцы взяли бы наш форт. Даже на смертном ложе он придумал план: договорился со своим заместителем, чтобы тот надел головной убор, который всегда носил сам Налва, и повел солдат тем строем, который изобрел Налва. Наша армия победила афганцев, но я словно потерял свою правую руку.

Я страдаю вместе с ним. И беспокоюсь тоже. К нынешнему моменту англичане, наверное, уже узнали о смерти Налвы. Что они задумают теперь? Я вспоминаю, как Саркар меня уверял, что Налва придет мне на помощь, если понадобится, и чувствую еще большее горе.

Позже Саркар говорит:

– Вот еще что в тебе я ценю. Ты знаешь, когда стоит помолчать.

* * *

Однажды махараджа стал рассказывать мне про другие свои свадьбы. Он очень ярко помнит брачную церемонию с Май Наккайн, хотя ему тогда едва исполнилось восемнадцать. Помнит верховую процессию, музыкантов с барабанами дхолак и дымные факелы вдоль дороги, оплаченные братом невесты, потому что их клан был богаче клана самого Саркара. Наверное, вождь клана Наккай что-то увидел в молодом Ранджите, раз отдал ему в жены свою сестру. Потом деверь стал одним из самых надежных сторонников Саркара.

– Она была очень милой, – вспоминает повелитель. – Может, не красавица, но стройная и с нежным голосом. И всегда обо мне заботилась.

По его интонации я понимаю, что он любил Май, и стараюсь подавить приступ ревности. Саркар добрый человек, и если он поймет, что расстраивает меня, то замолчит, а я этого не хочу. Я хочу, чтобы он мог рассказывать мне что угодно. И потом, мне важно знать как можно больше о мире Саркара. Знание – это власть.

– Ее звали Радж, но так звали и мою мать, так что ей имя сменили. Она не возражала. Говорила: «Как вам будет приятнее, джи». Она тогда была очень послушная, хотя сейчас, глядя на нее, и не скажешь. Приятный контраст с моей первой женой. Первая, Мехтаб, со мной все время дралась. Кусалась, царапалась, швыряла что попадется под руку. Но я ее не виню. Как можно любить человека, отец которого убил твоего отца и которому тебя отдали по мирному договору? Свадьба у нас была безрадостная – кажется, даже без пира обошлись. Мы оба вздохнули спокойнее, когда она вернулась в родной город. Но вот ее мать, Сада Каур – помнишь, я тебе о ней рассказывал? – была выдающейся женщиной. Я признал Шера Сингха, сына Мехтаб, только ради нее.

Разве я могу забыть Саду Каур, в годовщину смерти которой Саркар обещал на мне жениться?

– Что за воительница! – продолжает он. – Как-то раз наши войска устали и готовы были сдаться. Она им сказала: «Отдайте мне одежду и возьмите наряды моих женщин. Оставайтесь дома. Мы займем ваше место на поле боя». Она пристыдила солдат, и они сражались яростнее обычного. Мы победили. Это благодаря ей я стал правителем.

Потом Саркар резко меняет тему, как часто делает:

– Расскажи мне про нашу с тобой свадьбу! Я только на ней и не был.

Я рассказываю ему про торопливую простую церемонию во дворе дома моих родителей в Гуджранвале – без гостей, без свадебного платья, без пира. Вместо музыки только шабады, которые пел раги. Конец моей дупатты был привязан не к шарфу жениха, а к стали.

Я вижу, что Саркар погрустнел, и поспешно добавляю:

– Да ничего страшного. Я очень радовалась, что скоро вас увижу. Что я наконец ваша жена. И всю дорогу до крепости обнимала ваш меч.

Он целует меня в лоб.

– Мне нравится, что ты не жадная, как большинство моих супруг. Что ж, дорогая, ты не первая моя жена, но вот что я могу тебе обещать: ты будешь последней. Ты наполнила мое сердце до предела.

У меня голова идет кругом от изумления и восторга. Я примирилась с тем, что Саркар рано или поздно заинтересуется другой. О таком обещании я и не мечтала.

Муж продолжает:

– Я искуплю простоту твоей свадьбы и построю тебе прекрасный хавели прямо в крепости. Он будет носить твое имя. Я подарю его тебе к особому случаю.

Я начинаю возражать, что мне ничего не нужно, кроме его любви, но Саркар тянет меня к себе, и я отдаюсь его жадным губам и пылким прикосновениям. Потом я проваливаюсь в глубокий сон. Саркар спит беспокойно и часто говорит, что завидует моей способности так крепко спать.

* * *

Но утром я внезапно просыпаюсь из-за ужасного приступа тошноты. Я сбрасываю с себя руку Саркара и бегу к горшку в алькове прямо голышом, не тратя время на то, чтобы завернуться в простыню. Но не успеваю, и меня рвет на красивый мраморный пол, инкрустированный драгоценными камнями. Я прошу у мужа прощения, сгорая от стыда. Не понимаю, как так вышло. Я столько в детстве ела зеленых гуав, что желудок у меня крепкий. И потом, с Саркаром все в порядке, а мы ели одно и то же.

Махараджа меня, похоже, не слушает. Глаза у него горят странным огнем. Вбегает Мангла – она услышала шум. Служанка помогает мне привести себя в порядок и одеться. Когда я выхожу из туалета, Саркар все еще сидит на кровати и смотрит на меня. Неужели я вызвала у него отвращение?

– Вам не пора собираться? – говорю я, пытаясь его отвлечь. – Сегодня ведь придет тот бельгийский джарнаил, правда? Тот, что собирался научить войска новым…

Муж меня перебивает:

– Иди сюда.

Когда я встаю перед ним, он трогает мои груди. Я морщусь от боли. Кроме того, я удивлена: перед слугами Саркар всегда ведет себя очень сдержанно.

– Больно?

– Они стали очень чувствительными. – Тут я вспоминаю, что кровотечений в этом месяце не было, и до меня доходит. Колени мигом подкашиваются, и я сажусь. Вахе Гуру, неужели?..

– Позвать ваида? – спрашивает Мангла. В голосе ее слышно возбуждение.

Саркар кивает.

– Мне сейчас надо ко двору, но сообщи мне новости сразу, как что-то выяснится. И никому не говори.

Он целует меня и обнимает так осторожно, будто я сахарная.

* * *

Несмотря на предосторожности Саркара, через неделю все в крепости знают, что я беременна. А как же иначе? У дверей моей комнаты в Хилват-Хане днем и ночью стоят два стражника. Каждое утро ваид проверяет, как у меня дела. Еду мне готовит личный повар Саркара, а на яд проверяет личный дегустатор правителя. Потом Мангла несет еду мне, и больше никому трогать блюда не разрешается. Хотелось бы мне посмотреть на всю эту суету. Служанка мне рассказывала, какой у дегустатора каждый раз напуганный вид и как однажды после еды он согнулся, схватившись за живот. Но это оказались просто колики.

– Так нечестно, – жалуюсь я. – Столько драм из-за меня, а я все пропускаю. С тех пор, как выяснилось, что я беременна, чувствую себя узницей.

Мангла не проявляет ни капли сочувствия.

– Будущая мать ребенка правителя не может вести себя иначе, – говорит она. Это теперь ее любимая фраза. – Мы принимаем меры предосторожности, поскольку не хотим, чтобы вам кто-нибудь навредил – физически или с помощью сглаза. Вся зенана сейчас кипит от ревности. Особенно после того, как Саркар послал своего архитектора закладывать для вас хавели.

– Тот самый, на который мне нельзя пойти посмотреть?

– Для вашего же блага. Строительные площадки опасны.

Насчет сглаза Мангла не шутит. У меня в комнате и даже в Шиш-Махале все время непонятно откуда берутся странные предметы. Крошечные деревянные младенцы с отрубленными головами. Разбитое зеркало. Задушенная мышь. Тряпичные куклы с выпирающим животом, ноги которых залиты красным, будто кровью. Саркар относится к таким вещам насмешливо, а вот Мангла воспринимает их серьезно и подобные «подарки» сразу бросает в огонь. Она покупает бусины назар[57] с яркими выпуклыми глазами и развешивает их на всех дверях. Еще она обмахивает меня красным перцем чили и сжигает его, хотя от острого дыма мы обе кашляем.

– Я и не знала, что ты такая суеверная! – поддразниваю я служанку, хотя на самом деле ее забота меня очень радует.

– Не собираюсь рисковать нашим ребенком, – откликается она.

Нашим ребенком! У меня становится тепло на душе. У ребенка, кроме отца – самого могучего махараджи во всем Индостане, – будет две матери, которые станут за ним присматривать. Да, за ним: я уверена, что у меня будет мальчик, хотя Саркар, у которого нет дочерей, надеется на девочку.

* * *

С тех пор, как я забеременела, рани наперегонки шлют мне подарки, гораздо больше, чем раньше. Мангле все время дают взятки люди, которые пытаются выяснить, чего мне хотелось бы. Еды? Одежды? Украшений? Вещей для ребенка? Дрессированную обезьянку?

Мы обе подозреваем, что те же самые женщины тайно подкидывают мне предметы для сглаза. Мангла морщится:

– Уж очень они вас полюбили с тех пор, как узнали, что у вас родится ребенок махараджи.

Я отвечаю всем дарителям одно и то же: «Здоровье не позволяет мне принимать гостей. Вместо подарков прошу молиться за меня и оставлять пожертвования в гурдварах и храмах».

– Надо было брать подношения, – ворчит разочарованная Мангла. – Я бы продала их для вас на базаре Чхор.

Но Факир Азизуддин заявляет:

– Ты вела себя мудро и с достоинством. – Он приносит мне трактаты о воспитании принцев, и мы часами с удовольствием обсуждаем вопросы дисциплины и образования.

Гуддан сияет так, будто это она беременна. Она вышила кучу крошечных одеялец и не собирается останавливаться.

– Младенцы много писают, – сообщает она мне. – Особенно мальчики. – Гуддан тоже считает, что у меня будет сын. – Если устанешь от плача, отправляй малыша ко мне.

Я улыбаюсь. Значит, у ребенка будут три матери. Когда «Гуру Грантх» открывается на странице со словами: «Даже величайший из правителей покинет этот мир с пустыми руками», я отмахиваюсь от предзнаменования. Мой сын будет счастливым. Его руки никогда не опустеют.

* * *

Я теперь все время голодная. Меня тянет на маринованную цветную капусту, я уже съела два кувшина. Меня тревожит прибавка в весе, но Саркар уверяет, что ему нравится моя новая, более пышная фигура.

– Как у настоящей женщины, – говорит он, положив руку мне на бедро.

Я изображаю гнев:

– А раньше я, значит, была ненастоящей женщиной?

Он смеется и осторожно обнимает меня.

Саркар перестал заниматься со мной сексом с тех самых пор, как узнал о беременности. Я боялась, что он пригласит к себе другую рани, и уже готовилась порекомендовать ему Гуддан, но он не проявил ни малейшего к тому интереса. Мы лежим в постели рядом, Саркар держит меня за руку или гладит по животу. Иногда он разговаривает с малышом.

Как-то раз муж приходит прямо с пира, и на руке у него блестит Кохинур. Я уже в постели. Муж кладет драгоценный камень мне на живот.

– Я не могу дать этому ребенку царство, – говорит Саркар, – но я оставлю ему это сокровище. Другого такого бриллианта в мире нет.

Мне бы радоваться, ведь Саркар только что сделал моему ребенку великолепный подарок. Я благодарю мужа, но при этом мне не по себе. Факир рассказывал мне кровавую историю Кохинура, ради которого сын нападал на отца, а брат на брата. Шах-Джахан, правитель из династии Великих Моголов, поместил бриллиант на верхушку своего павлиньего трона, но его сын Аурангзеб отнял у Джахана престол и на всю оставшуюся жизнь заключил отца в тюрьму. На Моголов напал Надир-шах из Персии, разграбил город и забрал Кохинур. Меньше чем через десять лет его огромное королевство пало, а его самого убили. Потом камень перешел к афганскому правителю шаху Шудже. Когда его свергли, он сбежал к Саркару, умоляя о защите, а тот в обмен на покровительство потребовал Кохинур. Так камень и попал в Пенджаб.

Да, махарадже он пока не причинил вреда. Может, ждет менее сильного владельца? Не хочу, чтобы проклятие пало на моего сына.

– Я прослежу, чтобы этот ребенок рос не так, как я, или даже как его братья, – обещает Саркар. – Я был слишком занят войной, чтобы научиться грамоте, но ему я дам образование настоящего принца. Он младший, ему не придется заботиться о том, чтобы править нашей страной. Но, может, он поможет Кхараку… Нет, тогда уже наверняка будет править Наунихал. Значит, он поможет Наунихалу совершенствовать законы ради блага народа. – Повелитель улыбается: – Может, мальчик будет писать стихи, чтобы обессмертить своего отца.

Ребенок внутри меня пинается, словно в знак согласия.

* * *

Каждый день после обеда я крепко засыпаю. Сегодня мне снится Биджи – она постарела, щеки у нее впалые. Меня охватывает чувство вины: я понимаю, что уже несколько месяцев совсем не думала о матери. Она плачет: «Я тебя больше не увижу. И не встречусь с внуком. Никогда не покормлю его мотихор ладду. Помнишь, как ты их любила?» – «Я больше джалеби люблю, разве ты забыла?» – возмущаюсь я.

Другой знакомый голос ранит мне сердце: «А стоит ли к ней обращаться, Биджи? – За спиной у мамы стоит Джавахар. Глаза у него покраснели, то ли от слез, то ли от алкоголя. – Она сама нас забыла. Забыла свои обещания. Даже не отвечает на мои письма».

Чувство вины начинает меня терзать еще сильнее. Последнее письмо Джавахара я убрала в альмирах, не открывая.

И тут я слышу другие голоса – один сердитый, другой умоляющий.

– Как ты смеешь стоять у меня на пути, ты, рябая дочь проститутки?

– Простите, махарани-джи, вам нельзя. Саркар велел, чтобы никто не мешал отдыху рани Джиндан.

– Я не никто! Ты у меня окажешься в яме с шипами еще до рассвета! Стражники, уберите ее с моего пути!

– Стражники, если вы нарушите приказ махараджи, Саркар об этом услышит.

Даже сквозь туман сна я узнаю голоса. С трудом выбираюсь из постели и ковыляю к двери. Этого я и боялась: у входа стоит Май Наккайн, вся красная от гнева, а Мангла преграждает ей путь, раскинув руки. За ними озадаченно переминается с ноги на ногу стража.

– Мангла, – сурово говорю я, – в чем дело? Надо было сразу приветствовать уважаемую гостью и разбудить меня! – Я кланяюсь Май, сложив ладони: – Уважаемая махарани, нижайше прошу прощения за дурное поведение моей служанки. Я сама с ней разберусь. Прошу, войдите в мое скромное жилище.

Сообразительная Мангла быстро меня понимает. Она низко кланяется, повторяя: «Простите, простите!», и уходит. Я слышу, как она кричит: «Несите специальное сандаловое курси для старшей махарани! Несите шелковые подушки ей под ноги, шербет из манго и сласти!»

Май озадачена моей вежливостью, но быстро возвращается к злобному тону:

– Значит, ты все же ухитрилась забеременеть. Интересно, кто отец. Может, тот безмозглый красавчик Гуллу Мушки, который без конца пялился на твои окна? Что, впустила его как-то ночью?

Ядовитый ответ так и просится на язык, но потом ребенок у меня в животе пинается, и мне уже не хочется ругаться с Май. Мне хочется лишь покоя для моего сына.

– Махарани, – говорю я, – вы знаете, что это неправда. Будь у вас хоть малейшие доказательства моей неверности, вы бы уже доложили Саркару. А если муж узнает, что вы явились меня расстроить, он будет недоволен. – Я жду, пока она осознает мои слова. – Но от меня он об этом не услышит.

Май наблюдает за мной, и на лице у нее любопытство борется с ненавистью.

– Я с вами не конкурирую, Май-джи, – продолжаю я, – и даже не пытаюсь. Вы главная супруга Саркара, мать и бабушка будущих правителей. Вы первая женщина, которую полюбил наш повелитель. Мне никогда с вами не сравняться. Я просто хочу тихой жизни для себя и ребенка.

Во взгляде старухи я вижу странное выражение. Неужели ей стало легче при мысли, что не надо со мной воевать? Или ее смягчило напоминание о том, что она первая любовь Саркара?

– Да, орел и правда не нападает на воробья, – говорит она наконец.

Я согласно киваю.

Май Наккайн снисходит до того, чтобы опустить свой объемистый зад на сандаловый стул, который внесли служанки. Она хлопает в ладоши, и четыре женщины – должно быть, они ждали в коридоре – вносят серебряный поднос с горой сластей. В центре драгоценная шкатулка, а в ней лежат два золотых браслета с головами слонов. Я рассыпаюсь в благодарностях и надеваю их на руки. Браслеты безобразные, но тяжелые и наверняка дорого стоят.

Мои служанки приносят подарки для Май: сладкое, дупатту пхулкари, серебряную коробочку для орехов бетеля. Старшая жена изящно берет джалеби и машет в сторону собственного подноса с подарками, приглашая меня тоже взять угощение, а сама щурится и ждет, как я поступлю.

Отказ будет огромным оскорблением и сделает Май Наккайн моим врагом навеки. Вопреки всяческой осторожности, я откусываю кусочек миндальной конфеты бурфи и чувствую, как застывшую у двери Манглу аж перекосило от напряжения. Я заставляю себя проглотить откушенное, ожидая почувствовать горечь яда. Успеет ли Мангла вовремя добежать до ваида?

Но никакой горечи нет.

– Очень вкусно, – выдавливаю я.

Май скалит зубы в улыбке. Она знает, о чем я подумала. Ей приятно, что я на мгновение испугалась.

– Джалеби тоже неплохой. – Она встает, показывая, что визит закончен. – Обязательно пришлите служанку с рецептом.

Я тоже встаю и, заметив, что я выше старой рани, слегка горблюсь.

– Буду очень рада.

Позже Мангла говорит:

– Теперь я за вас не беспокоюсь. Вы научились играть в игру правителей!

* * *

Когда я возбужденно описываю инцидент своему наставнику Факиру, он меня предупреждает:

– Ты молодец, но не будь чрезмерно уверена в себе. У этой игры много уровней, и ты прошла только первый. Давай я приведу тебе пример.

Он рассказывает мне, что Окленд, новый генерал-губернатор, послал к нашему двору делегацию. После многодневного роскошного приема руководитель делегации представил требования Окленда, слабо замаскированные под просьбу: британцы хотят выгнать из Кабула Дост Мохаммеда и вернуть трон шаху Шудже – и им нужна наша помощь.

– Они намерены с помощью нашей армии посадить на трон в Кабуле правителя-марионетку, который будет им подчиняться, – поясняет Азизуддин. – А взамен обещают нам вечную дружбу.

– Вечную дружбу? Сколько договоров британцы нарушили в Индостане за последнее десятилетие?

– Вот и Дхиан так сказал. Посоветовал им отказать. Напомнил, что британцы играют жизнями наших людей ради своей выгоды. Они нас не уважают. Его агенты слышали, как англичане оскорбительно называют Саркара одноглазой серой мышью.

Я в бешенстве.

– Надеюсь, махараджа согласился с Дхианом.

– Он был зол, но прислушался ко мне, когда я посоветовал ему помочь британцам.

– Но зачем?

– Пенджабу стоит участвовать в перевороте ради собственной выгоды. Пусть Шуджа знает, что именно армия хальсы привела его на трон. Так у нас на западной границе будет союзник, а не просто британская марионетка.

Меня впечатляет, насколько советник махараджи умеет продумывать стратегию.

– Но Дхиан на меня сердит, – добавляет он. – Боюсь, я приобрел врага на всю жизнь.

Если даже у Факира с его мудростью есть серьезные враги, что уж говорить обо мне?

– Ваша игра слишком сложна. Я больше не желаю в ней участвовать. Хочу просто быть хорошей женой и матерью, радовать Саркара, дать моему малышу счастливое детство.

Факир говорит:

– Твоя судьба уже сказала свое слово. Ты не просто жена и мать, ты еще и рани. А рани с ребенком должна вести игру правителей умнее всех, поскольку ей есть что терять.