Когда уйдем со школьного двора…
В девятом классе Вероника влюбилась в десятиклассника Леню Скрепкина и решила: пора расстаться с невинностью. Встречались в школе на чердаке, в подвале, в раздевалке физкультурного зала. Однажды они занимались этим в кабинете биологии, рядом со скелетами людей, чучелами животных и птиц. Лежали на полу и смотрели в потолок, оборудованный под звездное небо. Раньше здесь был кабинет географии, но биологичка подсидела пьющего географа и добилась его выселения в кабинет похуже. Географ-то был хоть и пьющий, но изобретательный, смастерил из елочных гирлянд и лампочек карту звездного неба. Ее можно было втыкать в розетку, и на потолке загорались созвездия. Большая и Малая Медведицы, Близнецы, Южный Крест, Кассиопея… И вот когда Вероника с Леней лежали голые на матах и шептались, вдруг включилось небо и зажглись звезды. Звезды зажег военрук и обществовед Бронислав Иванович Магалаев. А когда загорелась люстра, Вероника с Леней полезли под стол, но спрятаться не успели.
– Чьи это жопы?! – заорал военрук и выдернул перепуганных детей за пятки.
Полушкиной было так страшно и так стыдно, что она чуть не умерла. Магалаев пообещал сделать эту историю достоянием школьной общественности, не допустить, чтобы вирус разврата заразил всю школу. Они с Леней умоляли его не делать этого, но тот не соглашался – долг педагога важнее ложной жалости.
Всю ночь Вероника не спала и пришла в школу с опухшим лицом и красными глазами. Сейчас на школьной линейке Магалаев объявит по гулкому коридору, что ученица девятого класса Вероника Полушкина – проститутка. Но ничего такого не случилось. Ни после первого урока, ни после второго. А после третьего, на перемене, к ней подошел Бронислав Иванович, взял за локоть и сказал:
– Зайдешь, Полушкина, ко мне после уроков. Будем решать, что с тобой делать.
Затеплилась надежда. После уроков она приоткрыла дверь в кабинет военного дела. Магалаев сидел за столом со спичкой в зубах.
– Полушкина? Заходи.
Военрук закинул ногу на ногу и начал говорить, как вчера. Вероника поняла: надежды были напрасными, Бронислав Иванович не собирается отступать, ее ждет неминуемый позор. Если ее вовремя не остановить, она докатится по наклонной плоскости до самого дна и ее в конце концов засосет ЦРУ. Вероника теребила фартук, слезы катились по щекам и падали на пол.
Магалаев вдруг встал, закрыл кабинет на ключ и сказал:
– Ладно, я сегодня добрый. Я привык поступать с детьми так, как деды наши поступали и отцы. Выдрать тебя надо, Полушкина. – Он расстегнул ремень и вытянул из брюк. – Задирай юбку.
Полушкина опешила.
– Стесняешься? Перед кем попало жопой вертеть не стеснялась! А тут, вишь ты, застеснялась преподавателя! Да я, если хочешь, тебе как второй отец! Давай на стол ложись задом кверху и трусы снимай!
Вероника легла на стол и спустила трусы. Уж лучше так, чем перед всей школой. Она зажмурилась и напрягла ягодицы в ожидании удара.
– Расслабься, Полушкина, – Магалаев похлопал ее по попе, – расслабься, не так больно будет.
Вероника съежилась еще сильнее.
– Расслабься! – Магалаев хлопнул кулаком по столу. – А то передумаю и расскажу всем, чем ты занималась в кабинете биологии!
Полушкина заскулила, но ягодицы расслабила.
Чпок! – что-то негромко хлопнуло за спиной. Вероника осторожно повернула голову и увидела, как военрук выдавливает себе на ладонь что-то из тюбика.
– Что это вы?..
– А? – Бронислав Иванович поднял голову. – Это, Полушкина, мазь от ушибов… Чтоб у тебя синяков не было… Отвернись.
Она отвернулась. Холодная рука Магалаева коснулась ее ягодиц. Мурашки побежали по спине. Военрук провел рукой по заду и схватил Вику между ног.
– Ой! Что вы делаете?!
– Молчать!.. Молчи теперь, Полушкина! Раньше нужно было ойкать, когда тебя этот сопляк напяливал! – Он тяжело дышал и водил рукой у Полушкиной между ног.
– Ну что вы… – Вероника повернула голову и увидела, что военрук без штанов и дрочит.
Магалаев прижал ее голову к парте:
– Лежать!
Страшная истина открылась Веронике. Их пожилой, уважаемый учитель военного дела и обществоведения дрочит! Ничего себе! Он же учитель! Как же это?! А идеалы педагогики?! Одновременно это немного успокоило Веронику. Ну и пусть! Пусть на нее немного подрочат, зато никому ничего не расскажут… Это не больно… Ремнем больнее…
Магалаев резко раздвинул ее ноги и засунул свой прибор в ее полудетское гнездо.
– Ой! Что вы делаете, Бронислав Иванович?! Как вам не стыдно?!
– Молчать! – Магалаев дал Веронике подзатыльник. – А ты что, Полушкина, думала, я с тобой тут это… как его… в эти самые… ох… в кошки-мышки играть буду?.. Ох… Когда ты, Полушкина, начинаешь вести это… ух… половую жизнь, ты делаешь заявку на то, что ты уже взрослый человек! А это, Полушкина, не только большие права, но и большая ответственность… Ух…
Волна омерзения захлестнула Веронику. Ей стало так противно, что потемнело в глазах. Жизнь – это не розы и пчелы, и такой она будет всегда. Зачем же жить-то тогда, если нет идеалов?
Одновременно с этим Вероника возбудилась. Все поплыло у нее перед глазами, и она кончила. Это было для нее еще одним потрясением. Со Скрепкиным Вероника ни разу не кончала и даже представить себе не могла, что это такое…
После этого случая Вероника как-то перестала общаться с Леней. И он ее тоже избегал. А при встречах отводил глаза. Вероника считала, что Леня струсил, но не осуждала. В десятом у нее было уже пять мальчиков, с которыми она встречалась где угодно, только не в школе.
Как-то зимой Вероника возвращалась домой из института.
Сзади резко затормозила машина. Хлопнула дверь.
– Привет. – Кто-то перехватил ее за локоть.
Вероника с трудом узнала Скрепкина. Леня изменился. Повзрослел, как-то оформился, и еще… И еще в нем появилось что-то такое, чего Вероника никак не могла определить. Будто он стал похож на какого-то известного артиста.
Леня пригласил ее в кафе.
Они сидели в популярном тогда кафе-мороженом «Космос» на улице Горького, тянули коктейли через соломинки, ели фирменное мороженое «Космос», посыпанное шоколадными стружками, смотрели в широкое окно на заснеженную улицу, по которой шли люди с елками на плечах.
– Сколько лет мы не виделись? – спросил Леня.
– Много…
– Чем занимаешься?..
– Институт заканчиваю. А ты?
– А я сидел, – ответил Леня. – А теперь фарцую. – Он подозвал официанта. – Ну-ка, братишка, неси нам «Наполеон».
– Понял, Леня. – Официант кивнул.
Полушкина присвистнула. Коньяк «Наполеон» и в магазине-то стоил ужас сколько, а в кафе и подавно.
– Он тебя знает? – Вероника покосилась на официанта.
– Меня тут все знают. – Скрепкин кинул на стол две крупные купюры.
– За что сидел?
– Сейчас расскажу…
Официант принес коньяк, шоколадку и блюдечко с дольками лимона в сахарной пудре.
– Выпьем. – Леня чокнулся и залпом осушил фужер. – Помнишь, – он закурил, – как нас Магалаев застукал?
Вероника вздрогнула.
– Из-за него-то я и сел.
– Ты что, убил его?!
– До этого не дошло. А жаль… – Леня помолчал. – Я никому не рассказывал… А тебе расскажу. День сегодня… особенный. Новый год… – Он налил себе и хотел долить Веронике, но она помотала головой. – А я выпью. – Леня выпил, закурил вторую сигарету от первой. – Он сказал, что расскажет родителям. – Леня криво усмехнулся. – Сейчас-то смешно, а тогда… Магалаев мне говорит: тебе-то будет хреново, а Полушкиной вообще из-за тебя крышка. Ни в институт, ни на работу приличную с такой характеристикой не возьмут. На совести, гад, сыграл… А потом говорит, мол, ладно, он сегодня добрый и поступит со мной как отец – выдерет ремнем и отпустит…
У Полушкиной полезли кверху брови. Она угадала конец истории.
– Ну и вот… Я подумал: ерунда, жопа поболит и все… – Леня усмехнулся. – Снял штаны… А он меня трахнул!..
Вероника охнула.
– Так-то. Решил я, что отомщу. Школу закончил. В институт поступил. А мысль в голове сидит… Приобрел я по случаю охотничье ружье, сделал обрез. Маршрут его изучил – как, куда, когда ходит… Когда дома бывает, когда в школе… Все высчитал. И… тоже зимой это было… сижу вечером в его подъезде под лесенкой, жду. Знаю, что должен сейчас войти. Открывается дверь, входит… А в подъезде темно, я специально лампочку вывернул. Я из-под лесенки выскакиваю, горло его сзади одной рукой перехватил и обрез под ребра… – Леня резко затушил в пепельнице сигарету, полетели искры. И одна маленькая, но очень горячая искра пролетела над столом, упала Веронике на колготки и прожгла в них дырочку. Но Вероника не заметила, только дернула под столом ногой. Леня вытащил из пачки новую сигарету. – …И говорю: «Таким, как ты, не место на этой земле!» И выстрелил сразу из двух стволов… У него ноги подогнулись, голова упала, и шапка с нее слетела. И тут я вижу, хоть и темно было, что он лысый! – Скрепкин врезал по столу кулаком. Посуда подпрыгнула. Все обернулись. Леня сделал им рукой: все нормально. – Убил невинного человека… Бард Вадим Барчевский возвращался с квартирного концерта… Слышала?..
В лесу сижу под деревом
А сверху облака
И верю и не верю я
В Политбюро ЦК…
Нагнулся я, послушал, бьется сердце… Живой еще… Вызвал «скорую»… Но пока приехали, он у меня на руках умер. А меня арестовали. Отсидел от звонка до звонка. Всякого повидал… Но про Магалаева не забыл… Вышел, искал его… Но он как сквозь землю… Видать, почувствовал гад. А может, и сдох уже… Только сердце подсказывает, что живой.
Они помолчали.
– А ты знаешь, Леня… – И Вероника рассказала Скрепкину свою часть истории. В тот вечер они поклялись друг другу разыскать военрука и отомстить ему. А потом поехали к Лене.
Она лежала на диване лицом в подушку и плакала.
Три недели назад Витя Пачкин уговорил ее вынести из музея старинную вазу для фруктов. Вероника сначала не соглашалась. Но она была всего лишь слабой женщиной, рожденной, чтобы уступать. И Пачкин уговорил. Сказал, что такого добра в музее до жопы и никто не чухнется. К тому же Полушкину пригласили работать главным бухгалтером в одну инвестиционную компанию, она собиралась из музея увольняться. Следом за ней намеревался перейти в эту же фирму и Витя, для которого Полушкина договорилась о месте шофера. Платили там не как в музее. Кроме того, обещали разные бонусы. И Пачкин убедил ее взять эту чертову вазу! Если когда-нибудь обнаружат пропажу, они уже будут не там и пойди разберись, что к чему. А жизнь, говорил Витя, может повернуться по-всякому – сегодня ты работаешь в хорошей фирме и получаешь нормальный бонус, а завтра тебя вытолкали на улицу. Жизнь длинная. А эта херовина стоит немалых денег. Если они ее загонят на черном рынке, заработают никак не меньше чем по миллиону. Так говорил Пачкин. Конечно, Вероника не поверила насчет миллиона, но уступила. Они развинтили вазу на отдельные блюда, и Витя вынес ее по частям. Половина блюд лежала у Вероники на антресоли, завернутая в газету, а вторую половину и стержень с насосом Пачкин собирался спрятать у матери в деревне.
Что делать, Вероника не знала. Она никак не ожидала, что пропажа обнаружится так скоро. Она пребывала в таком состоянии, когда что-то думать и решать было невозможно. А Пачкин уехал, как назло, в свою деревню. Она даже не могла ни с кем поделиться и посоветоваться… Стоп!
Вероника подняла с подушки заплаканное лицо. Леня! Леня Скрепкин! Вот кто ей нужен! Вот кто должен разбираться в таких вещах!
Полушкина спрыгнула с дивана, выскочила в коридор, схватила с полки записную книжку.
А, Б, В, Г, Д… Где же это? С… С… С… Вот он!
Вероника не знала, что с ним и где он. Может, он переехал куда-нибудь, может, снова сидит в тюрьме. Да мало ли что может случиться с человеком за столько времени! С целой страной вон что случилось!
Она нервно набрала номер. Через три гудка в трубке затрещало, и голос Скрепкина произнес:
– Здравствуйте. Меня сейчас нет дома. Если вы хотите что-то сообщить, скажите это после сигнала. Спасибо. Всего хорошего.
Вероника, шмыгая носом, залепетала:
– Ленечка, милый! Это Вероника! Перезвони мне, пожалуйста… У меня катастрофа!.. – Полушкина не знала, что еще сказать, и положила трубку.
Леня перезвонил в полчетвертого ночи. Вероника только заснула. Она провалялась в кровати до трех, а когда сон все же одолел, ей привиделось, что она в тюрьме. Но не в обычной тюрьме. Полушкина должна была три раза в день лизать сковородки. Но не раскаленные, как в аду, а наоборот – холодные как лед и смазанные противным рыбьим жиром. В один такой момент не пойми откуда вылез бывший сотрудник музея Георгий Адамович Дегенгард, который ей нравился за интеллигентность. Когда имеешь связь с интеллигентами, сама как-то заряжаешься духовным зарядом. Он сказал:
– Что же ты, Вероника, наделала? А еще главный бухгалтер музея! Долбишься с кем попало в туалете, крадешь культурные ценности и тому подобное.
– Георгий! Откуда ты здесь? – удивилась Полушкина.
– Откуда надо! – грубо ответил Дегенгард. – Не твое дело! Ты лучше подумай, что тебя ждет за твои преступления при жизни и после нее!
– Ах! – Вероника ужаснулась.
– Вот-вот, – кивнул Дегенгард.
– Что же мне делать?
– Я могу тебе помочь. Но ты должна за это заплатить.
Полушкина быстро кивнула:
– Что я должна сделать?
– Ты должна разрешить мне напиться твоей крови.
– Как это – крови?
– Просто крови. – Дегенгард облизнулся.
– Может, – предложила Вероника, – ты меня лучше трахнешь?
– Нет! – Георгий Адамович поморщился. – Это мне неинтересно.
– Да? А может быть, что-нибудь другое? А то как-то… кровь… Нехорошо это… неинтеллигентно… Разве интеллигенты пьют кровь?
– А как же! Конечно пьют! – Дегенгард обнажил длинный клык.
– Ой! Георгий! Ты что, вампир?!
– Да. – Дегенгард, как Пушкин, приложил ладонь к груди и поклонился. – Вампир… Но интеллигентный вампир! Русский интеллигентный вампир.
– А это больно?
– Не больно… Даже приятно… Только сначала немного страшно… потому что ново и непривычно.
– Ну хорошо… Я согласна. – Вероника расстегнула верхнюю пуговку на блузке, еще одну…
Георгий Адамович поцокал языком.
В это время что-то зазвенело: дзын-нь, дзын-нь, дзын-нь…
– Ну вот! – Дегенгард хлопнул себя по ляжке. – Твой фарцовщик! Черт побери!.. Ладно, увидимся еще… – Он провалился под землю.
Дзын-нь, дзын-нь, дзын-нь…
Вероника открыла глаза. На столике надрывался телефон.
– Алё! – Она не узнала собственный голос. «Алё» получилось таким, будто кто-то схватил ее за горло. Пронеслись видения из сна – зубы Дегенгарда… тюрьма… ледяные сковородки… Защипало язык, во рту стало кисло. – Алё!.. Говорите!..
– Вероника, ты?
– Я!.. Ой! Леня, ты?!
– Я!.. А я тебя не узнал!.. Богатая будешь…
– Какое там! – Вероника махнула рукой, будто Скрепкин ее видел. – Тут такое… Как хорошо, что ты позвонил!
– Что случилось?
– Ой, Ленечка, у меня катастрофа!.. – Она начала рассказывать.
– Я сейчас приеду.
Через полчаса Леня уже сидел за столом, пил кофе, курил и слушал. Выглядел он солидно. Дорогой темно-синий пиджак. Золотые часы. Модные очки. Аккуратная стрижка.
– Красавец какой! А я боялась, что ты опять в тюрьме…
– В тюрьме жулики должны сидеть, а мы – деловые люди.
– Мм… А Магалаева не того?
– Не того… – Скрепкин вздохнул. – Искал я его… Да, видно, Бог отвел. – Леня покрутил в руке «Zippo». – Я к Богу пришел в последнее время…
– Как это?
– Познакомили меня с одним святым отцом. У меня запой случился… Хотел руки на себя наложить… Думал, зачем живу, на хер мне это… и все такое. Спасибо друзьям. Они меня к отцу Харитону привезли. Он-то меня на путь и наставил… Теперь он мой духовник. Если раз в две недели не побываю у него, хожу как туча… Не пью абсолютно. Кстати! – Леня достал из пакета бутылку. – Вот… Французское… Но я не буду.
– Я одна как-то не привыкла.
– Ладно, я с тобой чокнусь.
– Ну, – Вероника посмотрела Лене в глаза, – а про меня что скажешь?
– Надо в деревню ехать. Собрать всю эту посуду, на штырь насадить и вернуть на место…
– Как же так? Они уже знают, что ее там нет!
– Это ты не волнуйся. Это я на себя беру. Улажу. Главное, чтобы предмет был. Предмет есть – почвы для обвинения нет… – Он помолчал. – Сегодня суббота уже? Значит, у тебя выходной?
Полушкина кивнула.
– Вот и хорошо. За выходные обернешься туда-сюда, и все дела. Я отвезу.
– А тебе удобно?
– Людям помогать надо… Особенно близким. Сегодня я тебе помогу, завтра ты мне. – Леня посмотрел на часы. – Шесть тридцать… Ты знаешь, где деревня-то эта находится?..
– Знаю только, что в Тамбовской области и называется Красный Бубен… А ни улицы, ни дома не знаю.
– Ерунда, разберемся. Главное, деревню найти, а там спросим… Если под Тамбовом, то езды туда часов шесть с расспросами… Так что давай пару часиков вздремнем на дорожку и вперед.
Полчаса они не доспали, но не пожалели об этом. Секс получился по-утреннему бодрым и принес Полушкиной облегчение.
– Фу, – Вероника откинулась на подушку, – хорошо… – Помолчав, добавила: – Ты все-таки первый у меня.
Леня посмотрел на часы:
– И последний на семь ноль две…
Вероника толкнула его локтем.
– Полегче, я упаду…
Они немного поспали, потом быстро собрались, но выехать немедленно не получилось. Какие-то уроды порезали колеса. Все четыре. Пока то да се – выехали только в три.