Эх, Александр Исаич, Исаевич,

Что же ты, где же ты, как же ты?

1

Георгий Адамович нес в портфеле самую важную книгу на Земле. То его охватывал сильный испуг: а вдруг на него нападет грабитель, выхватит из рук портфель и скроется? И тогда Дегенгард крепче сжимал ручку. То вдруг он думал, что на перекрестке его остановит милиционер и потребует показать, что у него в портфеле. То вдруг Георгий Адамович ощущал невероятную гордость, что он единственный на Земле носитель тайного знания…

Хомяков отгадывал очередной кроссворд.

– Привет, Степаныч, – поздоровался Дегенгард.

– Привет. – Хомяков посмотрел поверх очков. – Столица государства в Азии из пяти букв, вторая «е»?

– Пекин.

– Подходит… Китайцы достали.

– Почему? – удивился Дегенгард.

– Как почему?.. Завалили все рынки своими шмотками! Я зятю купил пуховик китайский, а из него весь пух повылазил за две недели! Ну не суки? Я на китайской границе служил. Насмотрелся на их рожи! Знаешь, Адамыч, какая у них форма? У них в штанах сзади специальная дырка, чтобы срать, штаны не снимая! Засрали всю границу маоисты херовы! И зять у меня хуже китайца! Ни хрена дома ничего не делает. Дочь меня просит – чего починить-отремонтировать. А сам он… в игрушки играется. Из деревяшек всякую фигню вырезает! – Хомяков вытащил из стола деревянную фигурку Деда Мороза и хлопнул по столешнице. – Полюбуйся! Подарил на Новый год! Мудилу этого! Как будто я пацан, в солдатики играю!

Георгий Адамович взял Деда Мороза.

– Вырезано умело.

– Надо умение к нужным вещам прикладывать! Проводку починить или машину стиральную разобрать – вот где умение нужно применять. – Он кинул фигурку в ящик. – И дома у него везде стружки-опилки. Как будто он Винни-Пух, а не взрослый мужик с двумя детьми на шее! – Хомяков скорчил рожу. – И фамилия-то у него знаешь какая?.. Мешалкин! Тьфу! Если б твоя дочь с такой фамилией проживала?! А?

– У меня сын, – ответил Дегенгард нейтрально.

– Повезло. Сын – это другое дело. Одно дело, когда сын блядует, другое дело – дочь.

Георгий Адамович кивнул – уточнять, что имел в виду Хомяков, ему не хотелось.

– Пойду поработаю. – Он приподнял портфель, но тут же его опустил.

– Давай. – Хомяков уткнулся в кроссворд.

2

За окном стучали каблуки прохожих. Последнее время мода менялась так быстро, что угнаться за ней было совершенно невозможно. Только что в моде были толстые подошвы и квадратные носы, как вдруг опять вернулись острые носы и высокие каблуки. Но и им не суждено было долго доминировать на ногах. На глазах прорастала какая-то другая тенденция.

В окно заглянула кошка, которая, наверное, надеялась увидеть за стеклом полового партнера или мышь, но, увидев, что в подвале одни произведения искусства, разочарованно отвернулась и пошла прочь, подняв хвост. Кошку искусство не интересовало, в этом она была схожа с некоторыми людьми.

Георгий Адамович повесил плащ на крючок, прислушался – не идет ли кто, – вытащил из портфеля книгу и сразу отключился.

Он читал о том, что нужно сделать, чтобы излучение звезды принесло наибольшую пользу. Все было расписано по шагам. Все было понятно и доступно. Как учебное пособие «Алхимия для начинающих». Не так давно Георгий Адамович прочитал книгу, посвященную мировоззрению алхимиков. Книгу порекомендовала жена, которая в последнее время увлеклась эзотерическими учениями. Дегенгард это не то чтобы не одобрял, но считал, что такие увлечения полезны только в плане расширения кругозора и поэтому должны иметь какие-то границы. А Рая не всегда знала меру. Иногда она перебарщивала, что, в общем, свойственно женщинам. Но пусть увлекается. Хуже, когда у женщин внутри возникают пустоты. Эти пустоты гораздо опаснее, чем такие вот увлечения. Пустоты доставляют больше хлопот, они действуют как черные дыры, которые засасывают энергию мужчин, неосторожно к ним приблизившихся. Георгий Адамович когда-то поделился этим наблюдением со своим другом, поэтом-бардом Вадимом Борчевским, и тот, с разрешения Дегенгарда, использовал его в своей песне. Вот какая песня у него получилась:

Георгию Адамовичу песня не понравилась. Он нашел ее неинтеллигентной и излишне молодежной. Такие песни, с точки зрения автора, критикуют положение вещей, а на деле добавляют еще один кирпич в стену, отделяющую одно от другого. Но Дегенгард не успел сказать об этом Борчевскому, барда убили.

Книга про алхимиков неожиданно пригодилась и помогла разобраться в материале.

Георгий Адамович выписал из книги Кохаузена, что необходимо приобрести для того, чтобы встретить излучение. Тигли… реторты… пробирки… треножники… свинец…

Исписав полтора листа, он задумался. Все это можно купить. Но как сделать так, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте? С чего начать? Допустим, он деревню нашел… Но где он жить-то там будет?.. «Ну, скажем… приехал я в деревню… а дальше? Палатку там, что ли, ставить посреди картофельного поля?.. Может быть, там есть гостиница?» Георгий Адамович отмахнулся от этой городской мысли. «А если я поселюсь у какой-нибудь бабушки-старушки, невозможно будет заниматься подготовкой, уж очень это все подозрительно на деревенский взгляд…»

Неопределенность не нравилась Дегенгарду. Она сбивала тонус. Быт никогда не был сильной стороной интеллигенции. Интеллигенция справедливо чуралась бытовых вопросов, считая их областью материальных предметов, которые не заслуживают внимания. И Дегенгард так считал. Но когда дело доходило до чего-нибудь такого, как теперь, он терялся. Может быть, потому русская интеллигенция постоянно и проигрывала все битвы. Битвы всегда происходили на бытовом уровне. Вот если бы они происходили на уровне духа – интеллигенция всем бы накостыляла.

3

В коридоре никого не было. Георгий Адамович вытянул руки вперед и поприседал. Захотелось в туалет. И он туда пошел.

Туалет в музее мало чем отличался от вокзального. В нем дурно пахло, постоянно текла вода, ломались бачки, а стены, выкрашенные мрачно-зеленой краской, были исписаны похабщиной.

Дегенгард прошел в кабинку, поставил ноги на приступки и сел орлом. На двери была нарисована женщина с разбросанными ногами, под ней написано: «Еби меня, как я тебя».

«Ужас! Какой ужас! Этих людей научили писать только для того, чтобы они портили стены!»

Хлопнула дверь. Зацокали дамские шпильки по кафельному полу. Георгия бросило в жар. Неужели ошибся дверью? Расположился в дамской комнате? Да нет же! Там был уриноприемник! Да и кабинка эта ему давно знакома. Дегенгард посмотрел на картинку и кивнул.

Скрипнула дверь. В туалет вошел кто-то еще. Явно не женщина. Мужская поступь.

Бум-шлеп! – увесисто шагали тяжелые ботинки. – Бум-шлеп!

– Ты где? – прошептал мужской голос.

– Здесь я, – отозвался из соседней кабинки женский.

Дегенгард схватился за ручку двери. Он узнал голос главного бухгалтера Вероники Александровны Полушкиной.

– Где? – переспросил мужской голос, дверь в кабинке Дегенгарда дернулась. Дегенгард замер, он узнал и мужской голос. Водитель Витя Пачкин.

– Здесь я.

Скрипнула дверь. Щелкнул шпингалет.

– Вот ты и попалась, – зашептал Пачкин.

– Ты поставил меня в безвыходное положение.

– Типа раком?

– Только потому, что ты такой примитивный, я позволяю тебе так говорить.

Зашелестела одежда.

– Все-таки в туалете как-то не так.

– Везде тебе не так – в машине не так, в подвале не так, в подъезде не так, на чердаке не так! Не пойму, чего ты хочешь!

– Пахнет нехорошо.

– У нас в деревне, маманя где моя живет, в коровнике знаешь какая вонь? Это, я так считаю, хорошо проверяет чувства. Если можешь с парнем в таком говнище, значит точно любишь. И наоборот, у мужика, если он бабу не любит, в таком месте никогда не встанет как следует. А у меня смотри как воздвигнулся. Как у Ленина.

– Почему у Ленина?

– Так говорят…

– Ой, Витюша, понежнее!..

Полушкина застонала. В стенку заехали локтем.

Георгий Адамович боялся вдохнуть-выдохнуть. Он испытывал сложные чувства. У него у самого с Вероникой Александровной кое-что было. Однажды она попросила показать ей самые выдающиеся экспонаты из запасников. Дегенгард повел ее в подвал и там как-то само собой это случилось. Он показывал ей Рубенса с обнаженными фигурами сатиров и наяд. Это так на них подействовало, что они сорвали с себя одежды и кинулись друг другу в объятия. Еще несколько раз Вероника приходила в подвал. Они беседовали за высокое искусство, а заканчивалось интимом. Потом Георгий Адамович испугался, что это зайдет слишком далеко, а он не хотел изменять своей жене, которую очень уважал. Несколько раз Дегенгард сказался занятым, а потом как-то само собой это прекратилось. Он подумал тогда, что Полушкина нашла кого-то еще. Но прогнал эту мысль как недостойную.

И вот теперь он сидел в не очень приличном месте и думал не очень достойные мысли.

Ноги затекли, и Георгий Адамович, так и не докончив того, зачем пришел, стараясь не шуметь, встал, прислонился спиной к трубе и скрестил на груди руки. Было гадко. Всю жизнь Дегенгард старался думать о людях лучше, но люди не оправдывали его ожиданий.

В соседней кабинке пыхтели.

«Вот что нужно женщине! Ей не нужно Рубенса, ей нужно, чтобы ее завели в туалет и грубо изнасиловали над толчком!»

Из проржавевшего сливного бачка за шиворот Дегенгарду капали холодные капли. Мокрая рубашка прилипла к спине.

«А что, собственно, я здесь делаю? Почему я должен терпеть это свинство? Почему я не могу немедленно выйти и хлопнуть дверью? Почему?»

Дегенгард схватился рукой за шпингалет, но тут услышал вот что:

– Фух!.. Вот я про маманю вспомнил, – сказал Витя, – и меня разобрало так… Сердечно разобрало… Давно я у мамани в деревне не был… Эх… Сволочь я… Забыл я маманьку свою и свой Красный Бубен… – За перегородкой шмыгнули носом.

4

Мог ли Георгий Адамович предположить, что, сидя на толчке, он услышит о том, что стало для него средоточием всех помыслов и надежд? Иной раз судьба выкидывает такие штуки, что и поверить-то невозможно. Когда слышишь о подобных совпадениях, думаешь: врут, так в жизни не бывает… Обычно не бывает. Но иногда бывает. Очень редко.

Георгий Адамович находился на распутье. У него было несколько вариантов. Можно – бесшумно выбраться из туалета. Можно – специально чем-нибудь загреметь и напугать извращенцев. «Какого черта я должен проявлять деликатность к тем, кто совокупляется в сортире?» Или – пересидеть любовников, подождать, пока они уберутся. Этот вариант казался самым простым и правильным. Пачкин мог пригодиться, несмотря на то что он такая свинья. Но у Дегенгарда затекли ноги и противно прилипала к спине мокрая, холодная рубашка… Кроме того, возможно, и не придется прибегать к помощи этой гориллы – появились кое-какие мысли.

Он покинул туалет и решил пройтись по улице, подышать воздухом и дать рубашке просохнуть.

– Игорь Степанович, – сказал он, проходя мимо Хомякова, – я на полчасика.

– Сигарет мне купи, – попросил Хомяков.

– Ага.

– Денег дать?

– Потом рассчитаемся.

5

Такого мая Георгий Адамович давно не помнил. Еще неделю такой погоды – и зацветет сирень. Дегенгард любил сирень. Ему нравились эти душистые ароматные цветы. Такие простые и трогательные, что, прикоснувшись к ним, сразу чувствуешь – жизнь вечна. Он читал в одной исторической книге, как один голландский специалист, попавший в Россию при Петре Первом, впервые увидев сирень, сравнил ее с гиацинтом. Голландец считал, что сирень является варварской разновидностью гиацинта, которая растет на дереве. Дегенгард не мог с ним согласиться. Он неоднократно спорил про себя со своим историческим оппонентом и приводил разные кудреватые соображения в духе Жан-Жака Руссо, почему сирень ни в чем не уступает и даже превосходит западноевропейский цветок. Дегенгард прокручивал в голове десятки доводов, подтвержденных цитатами, стихами и картинами.

Георгий Адамович присел на лавку у фонтана. Снял пиджак, положил на колени. Солнечные лучи ласково грели спину. От рубашки поднимался пар. У фонтана играли дети. Маленький мальчик перегнулся через бортик и таскал за веревочку пластмассовую лодку. Другой макал в воду железный грузовик. Студенты со студентками пили пиво. Девушки сняли туфельки и освежали ноги в фонтане. Парни громко смеялись глупым шуткам. Доносились обрывки их бессмысленных разговоров.

Дегенгард щурился на весенний пейзаж и думал: «Неплохая бы могла получиться картина, если бы мастер приложил к ней свою кисть. Еще бы убрать отсюда кое-что лишнее… Например, студентов с пивом или хотя бы пиво».

От мыслей отвлек пенсионер с палкой, грузно опустившийся рядом. Он снял устаревшего фасона фетровую шляпу, обмахнулся и надел опять. Когда-то такие шляпы стоили приличных денег и купить их мог не каждый. Костюм тоже был из дорогой материи, но опять же устаревшего фасона, поношенный.

Пенсионер положил подбородок на палку и сказал:

– О-хо-хо… Плохие времена. – И покосился на Георгия Адамовича.

Дегенгард кивнул. Пенсионер, видимо, истолковал кивок как ответ и продолжил:

– Одно кругом говно теперь… Вылезло говно и все засрало…

Дегенгард вспомнил про туалет, из которого вышел недавно, и снова кивнул.

Лицо пенсионера потеплело.

– Точно, а?.. Вот именно!.. Раньше-то говно не пускали! Не было хода говну… Перекрыты были для говна все пути! Извне и изнутри. Все было в рамках. А вот пустили тонкую струйку в восемьдесят пятом – и вон чего из этого получилось! Говно вышло из берегов и все затопило!.. Вот вы, я вижу, человек с мозгом. Так скажите мне: нравится вам сейчас жить?

Георгий Адамович ерзнул. Положение затруднительное. За сегодня это уже второй раз. Ему не хотелось вступать в разговор, логичнее было бы встать и уйти. Но то, что было бы правильно по отношению к абстрактному партийному пенсионеру, было совершенно неправильно по отношению к человеку в возрасте. Этические установки Георгия Адамовича не дозволяли ему поступать с людьми по-хамски. Кроме того, вести разговор в таких терминах казалось ему совершенно недопустимо. И хотя Георгий Адамович сам был недоволен современностью, но принципиально не хотел солидаризироваться с подобными элементами. И кивнул в третий раз.

– Вон, посмотрите на этих сопляков. – Пенсионер показал палкой на студентов. – Сидят, пьют пиво. Напьются и утонут в фонтане! И поделом! В наше время разрешали на улице пиво пить? Нет, конечно! За распитие – штраф или пятнадцать суток! Справедливость в высшем смысле! А теперь?.. Вот я армии полжизни отдал, в обкоме работал инструктором, в школе преподавал. На таких, как я, все держалось! А теперь я за бортом, никому не нужен, и пенсия у меня такая, что пива на нее не попьешь! Сейчас многие говорят, что жизнь-де была плохая… Не согласен. Может, и была плохая для сумасшедших, дураков, забулдыг и диссидюг засранных, которых если бы посильнее давили, то, может, и не дожили бы до такого срама! А большинству людей жилось нормально. Только говну было плохо. А теперь говну-то как раз и хорошо, а всем остальным – плохо. Ерунда получается. – Пенсионер зажал палку ногами и развел руки. – Вот вы кем работаете?.. А, впрочем, постойте! Хотите, угадаю?.. Вы, скорее всего, работник культуры… Угадал? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Скорее всего, вы вон в том музее работаете, а сюда подышать вышли… А денег вам теперь платят мало, и культура наша в упадке…

Дегенгард удивился этим словам. Он разговаривал с живым человеком, а не с абстрактным идеологическим противником.

– Вижу по вашим глазам, что угадал. – Пенсионер хлопнул в ладоши. – Ауфидерзейн, культура!

– Вот именно, – буркнул Дегенгард. – Хоть я и не разделяю ваших идей, но у меня такое мнение, что мы с вами, будучи идеологическими противниками, думали, что есть только мы и вы. А нас и вас обставили какие-то третьи. Какие-то третьи захватили власть. Только кто они, откуда взялись и какую представляют формацию – до сих пор не пойму.

– Чего ж тут не понимать? – Пенсионер усмехнулся. – Тоже мне – теорема гипотенузы! – Он уже хотел продолжить, но запнулся и повернул голову к Дегенгарду. – Меня зовут Бронислав Иванович. А ваша, извините, как фамилия?

– Дегенгард. – Георгию Адамовичу не понравился этот вопрос, который ему и раньше задавали довольно часто.

– Дегенгард… это хорошо. А то знаете ли, некоторые делают вид, что ни о чем не догадываются. Да-да. – Он покачал головой. – Победила именно эта формация. И уехала в Израиль греться на солнышке. И оттуда по трубопроводу сосет нашу кровь…

Дегенгард нахмурился.

– Согласно теориям ваших же вождей, Маркса и Энгельса, – сказал он, четко выговаривая каждое слово, – нет такой формации, которую вы имеете в виду.

– Это почему нет? А мацу, по-вашему, кто ест? А «Семь сорок» кто поет? А в кого арабы камнями кидаются? А Ротшильд? А синагоги – это что, грузинская кличка?.. Везде наследила эта формация, а вы говорите – нету!

– Вы путаете формацию и национальность.

– Почему национальность не может быть формацией, если они только своим помогают и под себя гребут?

– А почему же ваши, повторяю, Маркс и Энгельс не заметили этого? Почему у них про это нигде не написано?

– Потому, естественно, что они сами принадлежали к этой же формации.

Дегенгард фыркнул:

– По вашей логике получается, что как теперь, так и раньше у власти были одни и те же.

– Нет. Вы плохо разбираетесь в историческом процессе. В начале века в России усилилась еврейская активность, вызванная их торгашеской непоседливостью, жадностью, завистью и нечистоплотностью. Русские здоровые силы воспользовались их активностью, чтобы смести прогнивший режим самодержавия. Евреи сделали всю грязную работу и русским здоровым силам больше были не нужны. Их и того… почистили… Но почистили, как оказалось, не очень. Многие скрылись за русскими фамилиями, затаились до времени, а когда пустили тонкую струйку говна, повылазили, перестроили свои ряды и захватили власть.

Георгий Адамович обхватил голову руками и покачался:

– А где же были здоровые русские силы, когда они захватывали власть?

– Евреи развратили русских наркотиками, блядским телевидением, порнографией и импортными продуктами!

– Сначала я подумал, что вы адекватны. – Дегенгард постучал по лбу пальцем. – Но теперь вижу, что с вами разговаривать не о чем. Все вы – выжившие из ума рептилии, которые, пока не вымрут, не успокоятся. – У Георгия Адамовича разболелась голова. – Мне неприятно с вами рядом сидеть. – Он встал.

– Ишь ты! – Пенсионер усмехнулся. – Неприятно ему со мной сидеть! Как будто мне приятно сидеть с жидом! Я сразу понял, кто ты, собака шестиконечная! Тьфу! – Он плюнул Дегенгарду на ботинок.

Дегенгард сдержался. Он не хотел связываться с маразматиком. Сделал шаг, но пенсионер сунул ему палку между ног, и Георгий Адамович упал на асфальт. Перед глазами вспыхнул яркий свет. Заржали студенты. Дегенгарда накрыла ярость. Все, что составляло его гуманистическую натуру, – куда-то спряталось. А наверх выползло темное, первобытное, звериное. Захотелось убивать, крушить, ломать, насиловать, рвать зубами. Захотелось, чтобы текла кровь, захотелось выдергивать у трупов зубы, отрывать уши и снимать скальпы. Захотелось наслаждаться мучениями жертв, их криками, стонами, их обмоченным от страха бельем, их пахнущим ужасом потом. Он поднялся на корточки и увидел врага.

– Что, жид, рубель нашел?

Дегенгард схватился за палку, перебирая по ней руками, встал и дернул. Пенсионер чуть не слетел с лавки, но палку не выпустил. Георгий Адамович уперся ногой ему в живот и выдернул что хотел. Размахнулся и врезал пенсионеру палкой по шляпе. Шляпа налезла на нос и окрасилась красным. Пенсионер свалился под лавку.

Георгий Адамович отшвырнул палку и сел. Все произошло так быстро, что он не успел подумать ни одной мысли. Он сунул руку в карман, вытащил пачку сигарет, которую купил для Хомякова, вынул сигарету, вставил в рот вперед фильтром и так и застыл.

Как сквозь туман, до него доносились голоса детей: «Дяденька милиционер, вот этот дедушку стукнул… Он ему по голове палкой как даст… как даст… Дядя милиционер, его расстреляют?»

6

В отделении Дегенгард пришел в себя и ужаснулся. Он своими руками чуть не убил человека. Он не понимал, что его так завело. Конечно, в разговорах он мог пропустить высказывания, вроде «чтоб ты сдох», «могила», «тебе конец», «ты мертвец» и тому подобные, но это были всего лишь фигуры речи.

Лицом к стене лежал какой-то мужик. Его плащ был в грязи, будто он искупался в луже.

Дегенгард подошел к мужику и постоял над ним. Повернулся на пятках, подошел к окну, подергал решетку. Повернулся, врезал по двери ногой. Внутри будто поселились какие-то маленькие шустрые существа. Они с большой скоростью гнали кровь по жилам, дергали мышцы, перетягивали сухожилия, стучались в мозг и кричали: «Двигайся! Двигайся! Двигайся! Врежь по двери ногой! Врежь по двери ногой! Дай как следует!» Они жили в нем каждый по себе и в то же время имели некое коллективное сознание сообщества маленьких существ. Самому Георгию Адамовичу, его личности, в собственном организме осталось совсем немного места.

Он врезал по двери еще разок.

– Ты чего долбишь, дятел? – Грязный мужик сидел на нарах и смотрел на него, прищурившись. Здоровая красная морда, широченные плечи, кулаки – как цветочные горшки. Мужик почесал шею. Вставил в рот спичку, пожевал. – Ты чего долбишь, дятел? – повторил он. – Ты долбишь, а мусорки надают по башкам нам обоим! Понял? – Мужик подманил Дегенгарда пальцем. – Сядь и не действуй мне на нервы. У меня, знаешь, какие плохие нервы? Могу не выдержать и раздавить тебя, как муху на говне.

Дегенгард заложил руки за спину, поднял подбородок и сказал сквозь зубы:

– Мне тыкать не надо, я с вами на брудершафт не пил, – и качнулся с носков на пятки и обратно.

– Не пил… И в одно очко не срал. – Мужик встал и потянулся. Георгий Адамович едва доставал ему до плеча.

Перебрасывая спичку из одного угла рта в другой, он двинулся на Дегенгарда. Страха Георгий Адамович не ощущал. Наоборот, необыкновенное возбуждение. Он чувствовал себя как боевой петух перед схваткой, как тореадор перед рогами быка, как летчик-истребитель, таранящий пропеллером хвост «мессершмитта». Он подпрыгнул. Все маленькие существа в нем ринулись вниз, в правую ногу. И нога зажила своей жизнью. Она так и ходила на бетонном полу от нетерпения, так и чесалась.

– Я вам хочу сказать, – сказал он. – Я всю жизнь терпел хамство и хулиганство. Я думал, что это можно победить способом Льва Толстого… без насилия. Я всегда воздерживался от насилия и жестокости. И что из этого вышло? Хам торжествует! Хам пользуется тем, что его не бьют! А надо задать хаму трепку для демонстрации силы добра! Я работаю в музее и там видел одну картину. Она называлась «Добрый человек дал в морду злому». Я не понимал, что в ней хорошего, думал, что это всего лишь легкомысленная ирония. Но теперь я понял смысл! Это великая картина, которую следует увеличить в тысячу раз и повесить на Спасскую башню, чтобы всякая сволочь издалека видела, что ей не поздоровится! – Дегенгард снова подпрыгнул. – Я хотел бы также подчеркнуть разницу, которая между нами имеется. Я не такой, как вы! Я интеллигент, ищущий смысл жизни в обители духа! А вы заняты только тем, что нажираетесь и спички жуете! Хочу в последний раз предупредить: у вас остался один шанс не получить пизды! – Он постучал ботинком по полу.

Мужик удивился, его и без того красная морда покраснела до уровня сердцевины астраханского арбуза.

– Да я тебя, как клопа… – Он вытянул вперед руку с растопыренными жирными пальцами.

«Пуск!» – услышал Георгий Адамович в голове. Его правая нога взметнулась в воздух и нанесла сокрушительный удар по руке врага. Хрустнула кость, рука упала и повисла. Глаза мужика округлились. Нога Дегенгарда взметнулась снова, сломала красную челюсть и свернула нос. Мужик отлетел к стене, ударился затылком и, окровавленный, упал на нары.

– Добрый человек дал в морду злому. – Дегенгард вытер подошву ботинка об пол.

На бетоне остался багровый след.

Георгия Адамовича снова окутал туман.

7

Сквозь какую-то муть Дегенгард с трудом различал свои ноги. Левая стояла спокойно, правая монотонно стучала по полу носком-каблуком. Носком-каблуком, носком-каблуком, носком-каблуком… Георгий Адамович поднял голову. Милиционер. Он как-то плыл у Дегенгарда перед глазами и что-то говорил. Что-то неразборчивое: «Бу-бу-бу… бу-бу-бу…бу-бу-бу…»

Георгий Адамович тоже попробовал сказать «бу-бу-бу».

Милиционер примолк.

Георгий Адамович повернул голову и увидел рядом с милиционером кого-то еще. Он прищурился. Хомяков. У Хомякова качалась голова.

Хомяков взял его под руку, поднял со стула.

– Бу-бу-бу, – сказал он.

– Бу-бу-бу, – ответил Георгий Адамович.

И Хомяков куда-то повел его.

Идти было тяжело. Правая нога не слушалась и приплясывала сама по себе. Дегенгард попробовал дальше прыгать на одной ноге. Он сделал несколько прыжков и упал. Разбил лицо, но боли не почувствовал. Челюсть немного отвисла и не закрывалась. Наклонился Хомяков.

– Бу-бу-бу, – сказал он.

Дегенгард не смог ответить ему тем же.

Хомяков поднял его и повел.

Вышли на улицу. Было темно.

Хомяков подвел его к машине и положил животом на капот, а сам пошел открывать дверь. Пока он возился с дверью, Дегенгард сполз с капота и шлепнулся на задницу. Хомяков всплеснул руками и побежал поднимать. С трудом запихнул его на заднее сиденье.

Как только машина тронулась, Дегенгард опять куда-то провалился…

8

Широко раскинув руки, он летел по темному небу за мигающими бортовыми огнями самолета Москва – Ганновер. Он знал, что в самолете Александр Исаевич Солженицын. Ему угрожает опасность, потому что в этом же самолете летит террорист с бомбой. Самолет сделал вираж и ушел вправо. Дегенгард приподнял левую руку и ушел вправо, вслед за самолетом. Расстояние плавно сокращалось. Он уже практически догнал самолет, но тут из сопла вылетел густой черный дым и обдал его сажей. Дегенгард закашлялся и потерял высоту. Он снял закопченные очки, протер об рубаху и снова надел. Теперь самолет летел сверху и уходил все дальше и дальше. Дегенгард сложил руки по швам и, как ракета, пошел вверх на перехват. На этот раз он не стал заходить сзади, а полетел параллельно фюзеляжу, заглядывая в иллюминаторы… Александр Исаевич спал, откинувшись на спинку и сложив на животе руки большими пальцами вверх. Дегенгард забарабанил кулаком по стеклу:

– Александр Исаевич, проснитесь! Александр Исаевич!

Но Солженицын не слышал.

Тогда Дегенгард решил отлететь на один иллюминатор назад и попросить заднего пассажира разбудить Солженицына.

Но сзади, оказывается, сидел террорист с большим горбатым носом и сросшимися бровями. Заметив Дегенгарда, террорист скорчил рожу и показал бомбу. Дегенгард погрозил кулаком. Террорист показал язык. Дело принимало серьезный оборот.

Перебирая руками по обшивке, Дегенгард пополз к кабине пилотов. Он лег на крышу самолета, свесил вниз голову. За стеклом, вверх ногами относительно Дегенгарда, летчик пялил стюардессу, в которой Дегенгард узнал бухгалтершу Веронику Полушкину. Он понял, что самолет летит на автопилоте. Георгий Адамович попал в неудобное положение. Ему нужно привлечь к себе внимание, но момент для этого не самый подходящий. Как-то ему было неловко, что он оказался в такое время в таком месте… Но, вспомнив, что в салоне спит Солженицын, Дегенгард отбросил понятия о приличиях и постучал по стеклу кулаком, а ногой по крыше самолета. Пилот поднял к потолку глаза. Увидев перевернутую голову Дегенгарда, он нахмурился и сделал Дегенгарду знак: не мешай. Тогда Дегенгард вытащил фломастер и написал на стекле:

БОМБА! РАЗБУДИТЕ СОЛЖЕНИЦЫНА!

Любовнички перевернули головы, прочитали надпись и начали хохотать.

Дегенгард приписал:

ЭТО НЕ ШУТКА!

Они схватились за животы и согнулись пополам. Пилот от смеха свалился на штурвал. Самолет тряхнуло. Дегенгард шлепнулся сверху на фюзеляж. Поднялся, снова подлетел к окну Солженицына и попытался ногой выбить стекло. Не смог. Сползал на крышу, отломал радар и вернулся к Солженицыну. Солженицына на месте не оказалось. «Наверное, пошел в туалет», – понял Дегенгард. Все равно. Он размахнулся и вышиб стекло радаром. Заткнув радар за пояс, Дегенгард пролез внутрь. Солженицын не уходил в туалет. Просто Дегенгард ошибся окном. Солженицын спал. Сзади спал террорист. У него на коленях лежала бомба. Дегенгард стукнул террориста радаром по голове. Откуда-то Георгий Адамович знал, что бомба должна взорваться через три минуты. Он осторожно взял ее и на вытянутых руках понес к окну. Но тут самолет тряхнуло, бомба выскочила из рук и залетела за пазуху Александру Исаевичу. Дегенгард похолодел и полез к Солженицыну под рубаху. Солженицын открыл глаза, схватил Дегенгарда за руку и заорал:

– Караул, грабят!

Дегенгард понимал, что не успеет объяснить Александру Исаевичу, в чем дело, и продолжал шарить.

– Потерпите, Александр Исаевич, потерпите, дорогой!

Наконец он выудил бомбу и сломя голову, кинулся к окну. Солженицын, решив, что у него вытащили кошелек, рванул за ним. Дегенгард подбежал к окну, размахнулся, чтобы швырнуть проклятую бомбу подальше, но в этот миг чья-то черная когтистая рука вырвалась из темной грозовой тучи и наглухо закрыла окно. Дьявольский смех заполнил пространство:

– Ты мой, Дегенгард! Ты мой!

Дегенгард увидел, словно в замедленной съемке, как бомба в его руках набухла, по ее поверхности расползлись трещины, из которых сочится черный дым… Ослепительная вспышка…

9

– А-а-а! – закричал Георгий Адамович и открыл глаза.

Он, весь мокрый, лежал дома на диване. Раиса, сгорбившись, терла глаза платочком. Рядом Хомяков.

Дегенгард поморщился от боли во всем теле. Даже копчик болел. Откуда эта боль?.. Он разговаривал с пенсионером на лавке у фонтана. А потом… потом…

Георгий Адамович попытался сесть. Рука подвернулась, он плюхнулся на диван.

– Что со мной? У меня инсульт? – спросил он, но услышал: «О амой? У эа иуль?» Челюсть не слушалась, говорить было больно.

– Ну вот, – сказал Хомяков. – Слава богу, очнулся.

– Ой, Жорочка! – запричитала Раиса.

Хомяков похлопал ее по плечу:

– Не переживайте, Раиса Павловна. Он мужик крепкий… Оклемается… А вот челюсть надо на место поставить. У меня в армии были такие случаи после рукопашного боя. Нужен карандаш. У вас карандаш найдется?

Раиса сунула мокрый платок в карман фартука и ушла.

Хомяков похлопал Дегенгарда по руке:

– Держись, Адамыч… Сейчас мы тебя частично починим… Народными средствами…

Услышав про народное средство, Дегенгард вспомнил: он что-то хотел спросить у Хомякова.

Раиса принесла карандаш.

– Ну вот. – Хомяков осмотрел карандаш критически. – «ТМ»… Ладно, сгодится. Вы, Раиса Павловна, отвернитесь лучше…

– А вы уверены, Игорь Степанович? Вы знаете, что нужно делать? – робко спросила жена.

– Так точно, кру-гом!

Раиса отвернулась.

– Потерпи, Адамыч. Одна секунда – и все… – Он вставил карандаш Дегенгарду в рот, надавил на него пальцем и неожиданно ударил снизу по челюсти.

Перед глазами взорвался салют. Дегенгарда охватила дикая ярость. Он перекусил карандаш, схватил Хомякова за грудки и заорал:

– Ты что?!

Хомяков отпрянул и улыбнулся:

– Ну вот, все в порядке! Заговорил.

Дегенгард отпустил Хомякова. Ярость ушла.

– Извини… Что-то я… – Он потрогал челюсть.

– Нормально все. – Хомяков отодвинул стул подальше. – После того как ты уделал пенсионера и забулдыгу, я считаю – мне повезло. – Он засмеялся. – Однако удивил ты нас, Адамыч, честное слово… Я думал, ты ботаник маломощный, а ты вон, оказывается, какой боец!

Дегенгард ничего не понимал.

– Ты о чем это, Степаныч?

– Как о чем? – удивился Хомяков. – О тебе!.. Что, не помнишь ничего?

– Нет…

– Ого!.. Ты ж, Адамыч, голыми руками чуть двоих не убил!.. Ну, этого забулдыгу в камере – хрен с ним, за него спрос небольшой… Решили, что он сам на тебя рыпнулся, а ты защищался удачно. А вот с пенсионером Магалаевым посерьезнее. В больницу угодил с переломами. Придется это как-то улаживать… Иногда, – Хомяков задумался, – даже довольно часто, мне тоже хочется кому-нибудь нос свернуть. Но боюсь увлечься.