Крепко держа руль, твердо глядя перед собой, Алекс мчится по трассе А1. Он знает, что можно ехать и помедленнее, но не снижает скорость, потому что это бегство от семейной трапезы, от лицемерных, скучных, напыщенных гостей его матери. Она выгнала его из дома еще неделю назад, но традиция есть традиция: каждый год все семейство собирается, чтобы отпраздновать Рождество Младенца Иисуса. Дядюшки, тетушки, кузены, двоюродные-троюродные братья и сестры, пренебрегая семейными раздорами, делают над собой героическое усилие.

Ломать себя? Дудки!

Александр взбесился и удрал от них всех, распрощался со всеми с желчной улыбкой и в самый последний момент сдержался, чтобы не наорать на них, из уважения к памяти отца, который не одобрил бы скандал в этот особенный вечер. Его отец… Все эти чопорные аристократы едят там за его столом, ерзают задами по его стульям, поднимают бокалы, нахваливают купленную им икру, вовсю хвастаются своими состояниями, достатком, приобретениями, не подумав хотя бы раз вспомнить о нем…

Куча жирных болтунов!

При своей жизни отец ни за что не допустил бы, чтобы в центре обсуждения на семейном сборище оказались деньги. А уж дядюшка по матери… Ублюдок, состоящий из банальностей и тошнотворных клише о падении нравов в обществе, светлейший граф Мофор, позволяющий себе выговаривать Стефани, что одной воспитывать двоих детей неправильно и неамбициозно… Единственная причина, по которой он не заставил его заткнуться, – то, что сестрица сделала это сама.

Или его жена – сухая, тоскливая, бесстрастная, не умеющая ни смеяться, ни безумствовать. Такая помрет просто так, не от старости и не от бедности, потому что никогда не была знакома ни с тем, ни с другим.

В обществе этих людей Алекс задыхался и старался проводить как можно больше времени с детьми, подростками, с ними куда интереснее, да и пользы больше.

При усаживании за стол занудство переросло в пытку. По давней традиции мать заказывает еду на двадцать четвертое декабря у самого дорогого в этих местах поставщика провизии. На это уходит уйма денег, но его дядюшка с наслаждением поносил угощение при каждой перемене блюд, поддерживаемый брезгливой гримасой своей жены, хотя сам жрал за обе щеки, обильно запивая еду вином и усугубляя свой апоплексический купероз.

Их песню Александр давно выучил наизусть. Эту балладу сварливости и злоязычия они дружно, как по нотам, затягивают каждый год. Ему пора перестать этому удивляться. Но в этот сочельник одно пустующее кресло подействовало на него, как удар кнутом. Впервые ему так недостает отца.

Он вспоминает рождественские праздники прошлых лет, когда Жорж Артман обожал делать малопристойные намеки, шокируя невестку, или произносить псевдомарксистские речи, беся шурина и заставляя умирать от стыда весь стол. И все это с полуироничной-полублагодушной улыбкой, с видом кота, играющего с пойманной мышью. В этот раз гости не только ни разу не вспомнили его отца, но и позволили себе поучать Алекса, как лучше управлять «Галереей», чтобы оставить позади отцовские успехи, и вот этого он уже не смог стерпеть: вскочил из-за стола, попросил извинения у пятнадцати присутствующих, пожелал им всего наилучшего и был таков, не отреагировав на осуждающий взгляд своей сестры. Та, впрочем, не попыталась его удержать, знала, что это бесполезно.

Стефани… Он желает ей счастья, и единственное, что его порадовало в этот вечер, – слова, которыми она его встретила: что уходит, покидает с детьми отчий дом. Ее решение так его приободрило, что он обещал ей помощь. О, Стеф не пропадет, он в нее верит, просто сейчас его бумажник так же пуст, как отцовское кресло в этот вечер.

Алекс прибавляет скорость, хотя едет без всякой цели. К собственному удивлению, он сворачивает на указатель «центр» и в считанные минуты оказывается у своей «Галереи». Куда еще ему ехать в эту особенную рождественскую ночь?

Наследство, которого он так не хотел, высится перед ним во всей своей красе. Витрины, которые будут гореть ночи напролет до самого Нового года, кажутся атрибутами то ли детских грез, то ли какой-то фантасмагории. Пляшущие автоматы, все эти поражающие воображение инопланетные миры, пышные украшения притягивают и детей, и взрослых. А этот фасад с залитыми светом елками и мерцающими звездами… «Галерея», его «Галерея» – бесценная игрушка.

Со сжимающимся от тоски сердцем, в несбыточной надежде встретиться с отцом, пожать его протянутую руку Алекс оставляет машину на стоянке позади магазина и идет к служебному входу.

– Здравствуйте, месье Артман, какие-то проблемы? – приветствует его охранник, высовываясь из своей будки.

Он улыбается охраннику, таких можно встретить во Франции только на севере: рослый, лысый череп, фигура регбиста, немного свернутый нос – и невероятно нежный взгляд голубых глаз. Он встречает Рождество здесь, охраняя ЕГО магазин, а Алекс даже не знает, как его зовут!

– Как ваше имя? – спешит он исправить этот недочет.

– Себастьен, месье.

– Приветствую вас, Себастьен, благодарю, что проводите здесь вечер. Где будете встречать Новый год?

– Здесь, месье.

– У вас есть семья?

Детина чешет в затылке и натягивает на голову шапочку.

– Есть, месье, жена, дочка и трое сыновей.

Алекс не может удержаться от восхищенной улыбки.

– Что скажете насчет того, чтобы встретить Новый год с семьей, Себастьен?

– Это невозможно, месье, график есть график.

– Понимаю, но если бы у вас был выбор?

– Я бы с радостью, но у меня четверо детей, месье.

Исчерпывающий нехитрый ответ. В нем все его финансовое положение, необходимость прокормить четыре рта, выгода от выхода в ночь перед выходными.

– Знаю, что вы не сотрудник «Галереи Артман», Себастьен, но вы можете встретить Новый год дома, в деньгах не потеряете, я об этом позабочусь.

Удивленный охранник не знает, что сказать, и снова чешет в лысом затылке.

– Что ж… Спасибо, месье. И счастливого Рождества!

– Счастливого Рождества, Себастьен.

Алекс входит в здание, зажигает несколько светильников. Контраст между нынешним безмолвием, как в соборе, и суматохой, царившей здесь еще несколько часов назад, так велик, что он даже присвистывает. А запах… Раньше он не замечал, как хорошо пахнет хвоей, горами и снегом огромная вогезская ель под стеклянным куполом универмага.

Первым делом он поднимается к себе в кабинет. Он знает, что отец прятал за папками в шкафу одну-две славные бутылочки. Так и есть, Talisker, шотландское односолодовое. Он наливает рюмку и молча поднимает тост за отца, обращаясь к фотографии Жоржа Артмана на рабочем столе.

В следующую секунду его скручивает, как он и опасался, новый приступ тоски по отцу. Решено, раз он надумал оставаться здесь, то не поскупится на полный, от пола до потолка, ремонт в этой комнате. Он не сможет и дальше биться, как муха в банке, об эти стены, жмуриться от вида всех этих предметов, без конца напоминающих ему об отце. Чтить и приумножать его наследие – да, тысячу раз да, но жить в его гнетущей тени – нет, ни за что. Да и сам отец этого не захотел бы.

Он собирается налить себе еще виски, но тут подает сигнал его телефон. Он смотрит на экран, удивленный тем, что зачем-то понадобился уголовной полиции. Он слушает голосовое сообщение и с облегчением улыбается. Найдено восемьдесят процентов похищенного со склада! Черт возьми, это Рождество не похоже ни на одно другое! Он спешно перезванивает отправителю сообщения, тот описывает ему ситуацию во всех подробностях, перечисляет условия возврата, рассказывает о предстоящей бумажной волоките. Пройдет время, прежде чем все вернется, но главное, спасено все самое ценное, он не мог представить, что такое возможно.

Он все-таки выпивает залпом вторую рюмку, гоня из памяти настырно возвращающееся лицо Агаты. Увольнения можно было избежать, но что сделано, то сделано.

Алекс покидает кабинет, спускается по лестнице, добавляет света и останавливается перед шале Рождественского Деда. Да, это был небывалый успех! Жаль, что через несколько дней придется все это разобрать и спрятать до следующего Рождества.

С детским наслаждением он входит в домик и садится в кресло Рождественского Деда. Закрыв глаза, он перебирает в памяти свои решения последних дней, переходит к тем, которые еще предстоит принять.

Обновление «Феерий» было сильным шагом, трудным, но спасительным. Алекс знает, что его настойчивость не была напрасной, что, несмотря на адскую спешку, результат превзошел ожидания. Реставрация его кабинета станет вторым шагом в долгой череде ожидающих «Галерею» необходимых изменений. Цель – увековечить дело отца, а для ее достижения придется многое здесь осовременить. Что бы ни сказала об этом Агата Мурано.

Его мысли прерываются. Как он мог забыть: она уже ничего не скажет. Ничего, хотя все это достигнуто благодаря ей. И он опять опирался бы на нее в деле полной перестройки всего магазина.

Не совершил ли он стратегическую ошибку, лишив себя такой ценной сотрудницы? Той, благодаря кому, невзирая на все их разногласия и стычки, грозившие перейти в драку, место, где прошло его детство, стало еще чудеснее, чем оно оставалось в его воспоминаниях.

Алекс трет глаза. Он все меньше уверен, что сделал правильный выбор.

В следующую секунду он вскрикивает от неожиданности: что-то коснулось его ног. Он удивленно наклоняется и видит кошачий силуэт. Это же…

– Месье Скрудж?

Он лаково берет кота и сажает его себе на колени.

– Что ты здесь делаешь? Тебя забыл хозяин?

– Не серчайте на него, месье Александр, думаю, месье Скрудж привык к вашему магазину.

Молодой гендиректор недоуменно поднимает голову.

– Месье Клаус? – Алекс смотрит на свои часы. – Полночь миновала, а вы все еще в одеянии Дедушки Мороза!

Актер неторопливо заходит за ленту ограждения, подходит к Алексу и садится напротив него на пуф.

– До чего они удобные, эти подушки! Знал бы раньше, рассказывал бы свои сказки, сидя на полу.

– На следующий год мы так и сделаем, если вы будете свободны, – неожиданно для себя предлагает ему Алекс.

– Вы очень любезны, месье Александр, только я никогда не работаю дважды в одном и том же месте.

Алекс не скрывает удивленной гримасы. Разве можно отвергать такое выгодное предложение? Ну и странный персонаж…

– Месье Клаус, что вы делаете в «Галерее» в костюме Рождественского Деда в рождественскую ночь? – повторяет он в других словах свой вопрос.

– Что до моего вида, – соизволит объяснить Николя Клаус, – то у меня было еще одно представление, возможно, самое важное из всех. – Он подмигивает. – Потому и костюм, потому и месье Скрудж. – А что касается моего присутствия здесь…

Он достает из кармана у себя ни животе табачный кисет и древнюю трубку с почерневшим от времени мундштуком.

– Забыл в вестибюле свою трубочку и табачок. Только не говорите Матушке Мороз, что я продолжаю курить, она свято верит, что я бросил много лет тому назад.

Ну, конечно, Матушка Мороз… Что дальше? Ватага гномов у него в сарае? Не иначе, актер этим вечером перепил вина и налег на жирное.

– Все, я забрал свои пожитки, – продолжает толстяк, – теперь можно и домой.

– На санях, я полагаю? – не обходится без лукавого вопроса Александр.

Актер удивленно вскидывает бровь.

– Зачем на санях? На мотоцикле, как обычно… Теперь моя очередь спросить о том же самом вас, месье Александр: что вы делаете в магазине в этот поздний час? Рождественская ночь все-таки.

Алекс пожимает плечами. На него уже наваливается усталость, его не тянет раскрывать душу незнакомцу, даже такому симпатичному. Он решает дать неоднозначный ответ:

– Приступ меланхолии, полагаю. И потребность побыть одному…

– Тогда не буду больше вам досаждать. Не уверен, что мы снова встретимся, поэтому, прежде чем уйти, позволю себе дать вам один совет.

– Право, я…

– Знаю о вашей утрате, искренне вам сопереживаю. Знаете, сидя в этом домике, я все время за вами наблюдал. Вы пытаетесь вытеснить грусть работой, не даете боли возобладать над вами.

Этого еще не хватало…

– Вот вам мой совет, – продолжает Николя Клаус. – Скорее расслабьтесь, дайте выход вашим чувствам, не то ваша сила обернется слабостью.

Александр с улыбкой запускает пятерню себе в волосы.

– Без сомнения, вы правы.

– Я часто оказываюсь прав! – радостно подтверждает Николя Клаус.

– Вижу, вы мудрец. Скажите, как поступили бы на моем месте вы сами?

Кажется, актер ждал этого вопроса. Он указывает на месье Скруджа, разлегшегося у Александра на коленях.

– Почему бы вам не загадать еще одно желание? Сейчас самое время.

Алекс смотрит на кота. Если чудес не бывает, то он ничего не потеряет, если немножко помечтает. И если опять положится на случай.

Он опускает веки и думает о своей сестре Стефани, о племяннике и племяннице, даже о матери. Вспоминает свой безликий холодный номер в отеле. В голове у него складывается желание:

«Хочу, чтобы моя жизнь была спокойной, счастливой, чтобы со мной были люди, которых я люблю».

Он уже собрался открыть глаза, и тут перед мысленным взором возникает лицо Агаты: оформительница, несносная рыжая бунтарка, выводившая его из себя все последние недели, принадлежит к числу его любимых людей. Это открытие так его поражает, что он замирает, его рука повисает в воздухе над ушами месье Скруджа. С отчаянно бьющимся сердцем он распахивает глаза и чешет кота между ушей.

– Пусть сбудется ваше желание! – восклицает Николя Клаус.

Дело сделано, месье Скрудж спрыгивает с его колен и важно подходит к своему хозяину, тот распахивает для него дверцу клетки-переноски и улыбается Алексу.

– Вам лучше?

– Кажется, да…

– Чудесно! Ну, я пошел. Счастливого вам Рождества, месье Александр.

– И вам, месье Клаус, – рассеянно откликается Алекс.

Он провожает взглядом актера и его кота, пока они не исчезают на служебной лестнице. Опять он забыл свой кисет! Алекс хватает кисет и бежит за Клаусом, но, к своему удивлению, сталкивается с охранником Себастьеном, совершающим дежурный обход.

– Простите, вы не видели господина Клауса?

– Николя Клауса, Рождественского Деда с кошкой? Нет, месье, я никого не видел.

Растерянный Алекс не знает, что сказать.

– Наверное, он спустился быстрее, чем я бежал. Делайте свою работу, я возвращаюсь домой. Еще раз спасибо.

– Вам спасибо, месье Артман, Счастливого Рождества.

Алекс улыбается. Почему-то сегодня эта фраза каждый раз звучит свежо.

– И вам, Себастьен.

Он садится в машину, заводит двигатель, ждет, пока прогреется салон. Николя Клаус – очень странный персонаж, посланный им самой судьбой. Вот бы его последнее желание сбылось, тогда все наладилось бы… На память приходят слова его отца, тот всегда говорил их людям, у которых замечал признаки тоски: «Удача сама себя накликает, друг мой».

Он перестает дышать, стискивает челюсти.

– Черт, тот, кто не пробует, ничего не достигает!

Он включает первую передачу и медленно, как ученик, выезжает со стоянки. Он не знает, зачем туда едет, не знает, что будет говорить, ему известно одно: через десять минут он окажется у дверей Агаты Мурано.

Он набирает скорость. Лишь бы его строптивая оформительница была сейчас дома!

Хлоя уже час как крепко спит, а Агате все не спится. Ее так замучили воспоминания об этом кошмарном дне, что ей не верится, что за такое короткое время можно столько всего пережить. Увольнение, слезы, загаданное коту желание, рождественский ужин с семьей, сестра в каталажке…

Ей надоедает ворочаться в постели, и она встает, чтобы заварить себе чай. Надевает поверх бархатной пижамы ночной халат, бредет босиком в кухню, кипятит воду. Чайник из нержавейки, привезенный матерью еще из Италии, быстро пугает ее свистом. Остается очистить и выдавить грейпфрут – нехитрая задача.

Она бредет с полной чашкой в гостиную, зажигает неяркий торшер, удобно устраивается в кресле, сначала греет о чашку ладони, потом делает несколько утешительных глотков.

Какие ее дальнейшие действия? Что таит будущее? Она никогда не помышляла ни о какой другой работе, кроме «Галереи Артман». Пять пролетевших лет были наполнены событиями, но у нее ни разу не возникало ощущения, что миссия выполнена, что надо искать что-то другое. Но теперь ей волей-неволей придется этим заняться.

Она со вздохом вспоминает свое первое впечатление от Александра Артмана: костюм-тройка, напомаженные волосы. Тогда его вид вызвал у нее усмешку, она не подозревала, какой это будет грозный руководитель, какой законченный профессионал. Да, сперва она не приняла его всерьез, сочла папенькиным сынком, привыкшим только раскрывать клювик, чтобы туда падало все готовенькое, потому и составила впечатление только по его внешнему облику. Ей и в голову не могло прийти, что он до такой степени подготовлен к управлению большим универмагом. Сейчас Агата вынуждена признать, что, как ни обижена она на него из-за увольнения, он остается хорошим патроном. Отличающимся от своего отца, не таким сердечным, не таким тонким, зато более независимым, крепким. Она возненавидела его за желание все поменять, но в конечном счете правота оказалась на его стороне: никогда еще «Галерея» не была так хороша, никогда еще туда так не ломились покупатели. Не говорил ли сам Жорж Артман, что хороший руководитель должен уметь предвидеть? Его сын обладает этим даром. Агате очень жаль, что она не увидит его новых достижений, но она рада, что он осуществит в «Галерее» мечту своего отца.

Именно поэтому ей и указали на дверь! Как она могла этому помешать?

Она запрокидывает голову на подушку, закрывает глаза – и в следующую секунду подскакивает от звонка в дверь.

Она ставит чашку на столик. Кого еще черт принес? Воистину, эта ночь неисчерпаема на сюрпризы: она видит в дверном «глазке» искаженную линзой физиономию Александра Артмана.

Она неуверенно приоткрывает дверь.

– Что вы здесь делаете?

Ее бывший босс растрепан, рубашка распахнута на груди.

– Можно войти?

– Да, конечно… Как вы поднялись?

Она делает шаг в сторону, впуская его, и тут же спохватывается, что неудобно принимать его вот так, в пижаме. Она запахивает полы халата и ждет его ответа прямо здесь, в коридоре.

– Дождался, пока войдет кто-то еще. У вас есть кофе?

– Кофе? Сейчас есть только чай с грейпфрутом, я ничего не успела купить…

Он хмурится, пожимает плечами.

– Грейпфрут так грейпфрут, хорошее мочегонное.

– Хорошо. Посидите в гостиной, я сейчас.

Агата торопится на кухню с мыслью, что этот день никогда не кончится. Едва не роняет чашку, кое-как готовит настой. Поворачивается с подносом в руках – и чудом не врезается в Александра, стоящего у нее за спиной.

– О!..

– Я пришел просить прощения. Возвращайтесь.

Она таращит на него глаза.

– Куда?!

– В мою жизнь. В «Галерею».

– В вашу жизнь? – повторяет она, как глупый попугай.

– Да, в мою жизнь, Агата. Вы мне нужны.

Взгляд Алекса так напряжен, что ей трудно его выдерживать, она боится выронить поднос. Ей не помешала бы хотя бы капля хладнокровия!

– Но я…

– Я хочу, чтобы вы были рядом. Все время. Мы будем ругаться по двадцать раз на дню и позориться перед сотрудниками, которые будут заключать о нас пари, у Жанин и Максимилиана прибавится из-за нас седых волос, но я не шучу, я готов на этот риск, я буду терпеть ваш несносный характер каждый день на протяжении еще лет тридцати.

– Мой несносный характер? – обиженно переспрашивает она и ставит поднос на стол. – Да как вы смеете мне…

Она не успевает договорить, Алекс затыкает ей рот поцелуем, и он незабываем: огненный и при этом нежный, одуряющий, неожиданный! Оторвавшись от ее губ, он лукаво на нее смотрит.

– Штука в том, что поцеловать вас – единственный способ заставить умолкнуть. Придется прибегать к нему в случае необходимости, мадемуазель Мурано.

Она в изумлении качает головой, уставившись на него. Следующие слова вырываются у нее сами собой:

– Попробуйте еще разок, посмотрим, как это работает. Для пущей уверенности.

Алекс возражает с улыбкой:

– Пока что вы не говорите ничего неприятного.

– Если это необходимо, чтобы вас уговорить, то знайте, вы…

Работает! Ей не обязательно продолжать, да она и не смогла бы.

– Скажите «да»! – требует он между двумя поцелуями.

– Я хочу прибавку!

– Будем вам прибавка! – мычит он, сминая ее губы.

– Для меня и Жозефины.

– Все, чего захотите, – обещает он, скользя губами по ее шее.

Агата вся дрожит, но не забывает пользоваться моментом.

– Более гибкий рабочий график.

– Заметано. – Он целует ей мочку уха. – Но только потому, что полиция нашла украденное.

Агата отшатывается, расширив глаза.

– Да неужто?

– Представьте себе!

Агата хватается за горло и облегченно переводит дух. Может быть, это глупо, но к радости за «Галерею», которая не потеряет из-за нее 200 тысяч евро, примешивается мысль, что теперь между ней и Алексом не будет стоять ее вина. Оба они избавились от этого груза.

– Рада слышать! – искреннее говорит она. – Но…

Она легонько отталкивает его и пристально смотрит ему в глаза. Он удивленно наклоняет голову.

– Но?..

– Мои требования совершенно серьезны.

– Мое согласие с ними не менее серьезно, Агата. Вы этого заслуживаете. Но свое требование есть и у меня.

– Какое?

– Когда я в следующий раз потеряю из-за вас двести тысяч евро, то прикую вас к батарее и так оставлю.

Агата отвечает смехом, но быстро серьезнеет.

– Я тоже огорчена. Честное слово.

– Знаю. Ну, что пьем ваше мочегонное?

Никогда еще травяной чай не бывал таким ароматным. Впрочем, Агата не помнит, допила ли она свою чашку. Да это и неважно, будут сотни других.