Прошли годы. Болезнь не вернулась, но осталась одним из лучших моих воспоминаний и самых больших достижений. Все действующие эмоции, опыты визуализации, нарративные техники, которым меня научила незнакомка из отделения паллиативной медицины, чтобы изменить реальность, принесли свои плоды, хоть и не всегда позволяли улучшить будущее. Моя жизнь удалась – несмотря на сопротивление мира. Я сделал, что мог, и не считаю неудачи провалом. Это не реакция эгоиста, а здравая скромность: часто лучшие намерения вопреки нам порождают мощные катастрофы, чья судьба – питать вдохновение, протест и психическую власть будущих спасителей. Миссия Марии-Клоунессы не имеет конца.

Я больше ее не видел. Никогда. На следующий день, позвонив, чтобы извиниться, услышал ответ: «Номер неактивен». Я до сих пор не знаю, были ее появления чем-то сверхъестественным или частью терапевтического протокола. Весомых доказательств реальности ее существования было крайне мало: пустая бутылочка, Smarties, книжки карманного формата – неизвестно, кто их принес, а все вместе это вполне могло быть плодом моего сбрендившего сознания. Но если она – вторичный эффект синдрома Бофора вкупе с морфином, то откуда я взял те два слова, которые перевернули мою судьбу: Phyllobates terribilis?!

Кем бы ни была та женщина – фееричным воплощением или простой медсестрой, переквалифицировавшейся в ментального тренера в цирковом наряде, она оказалась на высоте своей роли, и я – живое тому доказательство. Если исключить извивы моего воображения, я все равно не отвечу себе на вопрос, что же меня спасло – усилия некоего ангела или заговор землян. Да это и не важно. Главное, что благодаря им была создана эффективная методика лечения коварного синдрома. Да, важен результат, а еще больше – гипотеза, что людская доброжелательность способна творить чудеса ничуть не хуже небесных энергий. В тот день, когда я осознал, что достаточно здоров и вернулся в больницу на своих двоих, оказалось, что ее снесли, а котлован зарос сорной травой. На стенде, на выцветшем от времени плакате, красовался план будущего Центра постгуманистических исследований.

А вот институт Гюстав-Русси по-прежнему работает в Вильжюифе, но у них невозможно получить никаких сведений о медсестре Франсине, якобы уволенной из-за отказа вакцинироваться во время эпидемии Covid. Медицинская тайна, сюжет-табу, учитывая все еще происходящие процессы и контекст событий, который никому не хочется вспоминать. Точно так же я не сумел найти никаких следов профессора дʼАндиньяка, в прошлом – доктора Шрека, которого Дисциплинарный совет в 2035-м исключил из списков действующих врачей за отказ признать эвтаназию законной процедурой.

Моя любимая старшая сестра как-то пришла на книжный Салон. Скрюченная старушка на ходунках не помнила ни историю с клоунессой, о которой гудело все отделение, ни меня. Ее привел племянник, понадеявшись, что бывший «умирающий малыш», приславший в больницу свою первую книгу с посвящением – «Фату, доброму ангелу этого романа-завещания» – освежит бывшей медичке память. Увы, увы…

С Керри мне повезло больше. Я услышал ее фамилию по радио, отпраздновав двадцатипятилетие, но не в репортаже о моде. Мы встретились, оба одинаково взволнованные, на круговом маршруте Кастелле, где она стала третьей в гонке «Золотая чаша». Керри призналась, что Франсина из Гюстав-Русси, которой она обязана мотоциклетным увлечением, была вполне реальным лицом. Помолчав, она добавила, что слегка преувеличила сходство ее голоса с тем, что доносился из моей палаты. «Мне просто ужасно хотелось, чтобы благодетельница вдруг оказалась рядом!» Кроме того, Керри ревновала – уж слишком горячо я описывал Ясмине «посетительницу из другого мира», а на эскиз костюма новобрачного едва отреагировал… Она хотела вернуть меня с небес на землю, а ведь я мог всего лишь разговаривать с одной из санитарок, по случайно услышанным фразам судить было трудно, тем более что она их не поняла. Сказала, что ничего не знает о судьбе Франсины.

Такие вот дела. Я один помню о Марии-Клоунессе, благодаря мне она живет, меняется, расцветает. Только я и несколько тысяч неизвестных, которые продолжают объединять свою двигательную благодарность в точно определенный момент, чтобы обеспечить благополучие планеты. Я никогда не встречался с этим сестрами и братьями по духу, но программист Грегг Брейден подтверждает во многих работах их существование и деятельную мощь. По его мнению, достаточно, чтобы квадратный корень из 1 % населения, страдающего от войны, сильной жары или засухи, возрадовался до перемирия, наступления холода или начала сезона дождей, чтобы они стали реальностью. Его называют визионером, но очевидно одно: каждый раз, когда я в 19:00 подключаюсь к Стоунхенджу для решения очередной планетарной проблемы и заранее благодарю за исполнение желания, чувствую, что объединился с дружественной и хорошо знакомой мне силой, ждущей, чтобы вместе порадоваться моей осуществившейся надежде.

Ну что тут скажешь…

Не имеет значения, имел я дело с инопланетным созданием или обычной волонтеркой, которой поручили убедить «клиента», что он наделен суперсилами, способен самоисцелиться и необходим для выживания Земли. Я внес свою лепту колибри, а люди, прочувствовавшие написанные тексты, усилили мою ментальную силу, я в этом уверен и рассчитываю улучшить реальность, чтобы она перестала быть производным наших кошмаров.

Не каждый день легко нести на вытянутых руках планету. Мой отец отбросил сомнения и разочарования, которые ослабляли силу моей радости жизни. «Комплекс Атласа в любом случае предпочтителен синдрому Бофора», – напомнил он однажды, сняв маску после ныряния, когда я пришел в ужас от состояния Большого Барьерного рифа. Я повторяю себе эту фразу каждый раз, когда слабею, когда инициированный моими действиями прогресс оборачивается противоположным замыслу результатом. Энергия приливов успешно заменяет ветряки, но уничтожает планктон, психически стимулированное сельское хозяйство, отказ от всех пестицидов умножают число пчел-убийц, интенсивное лесовосстановление вредит людям, делая их все более аллергичными на разного вида пыльцу… Спасать одновременно Землю и человечество – задача по-прежнему проблематичная, и мне часто приходилось закрывать глаза, чтобы не сдаться. А вот папа ни разу не дрогнул. Он был так счастлив, когда с него сняли обвинение и полностью оправдали, так воодушевлен сражениями, описанными в моих книгах, что шестнадцать лет блистал в моей тени и тихо ушел в лучший мир в ночь после моей свадьбы, выпив много вина и шампанского. «Пусть наш медовый месяц сделает легким твое путешествие на ту сторону», – пожелала ему Керри, стоя у могилы.

Отец сделал мне бесценный подарок, не утратив в последний год жизни ни одного из качеств, которыми я так восхищался. Он один со спокойной убежденностью, которая и усиливала как его достоинства, так и недостатки, всегда поддерживал – публично и в частном порядке – мою веру в то, что клоунесса отделения паллиативной медицины не была ни мошенницей, ни плодом писательской фантазии, а являлась воплощением сознания Земли, мифологической Гайи, принявшей телесный облик, чтобы позвать нас на помощь и предложить нам свою. Я, в память о ней, тоже стараюсь верить. А три птенчика-колибри, произведенные на свет Керри, будут мне достойной сменой.